Юрий Козлов - Новый вор

«Хорошее родство, — кивнул, отключив в кресле электромотор, пилигрим, — избавляет от ненужных иллюзий. По статистике, каждая седьмая жена рождает ребёнка не от мужа. Ты правильно растворился. Кристалл уже лезет. Передавай Герхарду привет».

Если он сам… не растворился, подумал Перелесов, с трудом удерживая катящееся по пандусу к причалу кресло.

У причала на слабой волне покачивался катер с мачтой-подъёмником, как понял Перелесов, для кресла заместителя председателя Общества пилигримов.

«Когда у вас перевыборы?» — поинтересовался он.

«Сам как думаешь?» — с высоты подъёмника дребезжащий голос пилигрима прозвучал с какой-то архангельской пронзительностью и ветхозаветной мощью.

«Уже состоялись? — пискнул, как мышь, Перелесов. — Или никогда?»

Пилигрим не ответил. Заботливо подхваченное руками стюардов, кресло опустилось на палубу катера. В белоснежных кителях и фуражках с золотыми кокардами они напоминали ангелов. Катер оттолкнулся от причала, развернулся и взял (по гипотенузе) курс на огромную белую яхту, айсбергом стоящую на рейде.

Из Сиднея Перелесов вылетел в Буэнос-Айрес на сельскохозяйственный симпозиум по новым поколениям кормовых семян . В сущности, Земля не так уж велика, думал он, глядя в иллюминатор на ворочающийся под одеялом облаков океан, а когда стемнело — на яркие гирлянды звёзд, опутавших самолёт, как летящую ёлку. Над океаном самолёт сильно трясло. Земля, вообще, легко вмещалась в отдельную человеческую голову. Индостан, например, самолёт пересекал от Гималаев до Мальдив за четыре с половиной часа. Полуостров был похож на вытертое жёлтое (в отличие от белого пухового океанского) одеяло. Сверху было непонятно, как на этом одеяле поместились почти два миллиарда живых людей? Даже возникали какие-то нетолерантные мысли о прыгающем блохоподобии человечества. За Индостаном голубая океанская дева отбрасывала облачное одеяло, шаловливой ладошкой подгребая к себе скалисто-зелёные фаллические острова. За Индонезией и Полинезией (они смотрелись на коже девы как яркие цветные тату) после прибрежных, дробящих воду скал, до самого Барьерного рифа и густых лесов Нового Уэльса лежала раскалённая сковородка австралийской пустыни. Каждый год в ней бесследно испарялись тысячи незадачливых путешественников. А дальше — снова океан, уже в браслетах айсбергов, и ухоженная (с прибрежными обрывами, водопадами, строго очерченными полями, черепичными крышами и стаканчиками небоскрёбов) Новая Зеландия. За ней на пути к белой заднице мира (грубое определение арабских мореплавателей, увидевших Антарктиду издали и немедленно развернувших свой корабль обратно) можно было разглядеть родимое пятно Тасмании с вытянувшимся хоботом малоэтажным городишкой Хобартом. И в других концах Земли (семь — десять часов по пространственно-временной окружности) было на что посмотреть путешествовавшему за казённый счёт Перелесову: на горящую посреди ночного ледяного океана люстру Исландии; угрюмый сизый, как истоптанный на зимнем крыльце половик, Ньюфаундленд; истекающую с раннего вечера до позднего рассвета электрическим жёлтым светом Европу в шпилях соборов и ветряных с пропеллерами вышках; Поднебесную в застеклённых теплицах-ангарах, смоге и земляных реках; каменные, вылезающие из тумана складки (губы?) Андов и Кордильер; длинную, как поваленную берёзу, Россию, придавившую обескровленный петушиный гребень северной Евразии. Перелесову хотелось опустить вниз руки, замесить мир, как глину. Он слышал рвущийся из глубин Земли зов. Существующий мир исчерпал себя. Ему было не жалко этого, похожего на заместителей председателя Общества пилигримов, умирающего мира.

Разные люди и организации совали руки в глину, вылепливали из неё ландшафты, скульптуры, вбивали внутрь глины арматуру, стягивающую хаотичное пространство на манер скрытых под кожей мышц. Перелесов и сам с некоторых пор ощущал себя чем-то вроде нерва внутри одной из мышц, взявшейся за нелёгкую задачу исправления и очищения мирового пространства от зловредной копоти. Пересекая по дуге — из Кёльна в Токио — Россию, он думал, как бесхозен и запущен географический фрагмент внизу, как нелепо он противится бензопиле организующей воли, выставляя ей навстречу полуживые ветви с поваленной, подлежащей распилу берёзы. Впрочем, воля этой территории, если верить господину Герхарду, надорвалась в битве с досрочно вышедшей на бой немецкой волей в сорок пятом. Сейчас поваленная берёза машет ветвями, пугает лесорубов, как призрак, фантом, присосавшийся охвостьями вывороченных из земли корней к ядерному оружию прежней — поверженной через сорок лет после немецкой — цивилизации. Но опытных пилигримов-лесорубов не испугать, нет, не испугать.

Из окна номера в отеле Буэнос-Айреса Перелесов видел железнодорожный вокзал, сквер и точную копию Биг-Бена с часами. Революционная Франция в своё время подарила молодому американскому государству статую Свободы, чтобы факел в её руках освещал мир. Великобритания Аргентине — башню с часами, чтобы латиноамериканцы не зазнавались, помнили о ходящем по кругу времени. Когда-то над Британской колониальной империей не заходило солнце. Сейчас мэром Лондона был пакистанец.

В конце девятнадцатого века существовала поговорка: «Богат, как аргентинец». Она утратила актуальность, хотя пока ещё не говорили: «Беден, как аргентинец». Это в Древнем Египте на берегах Нила в земляных норах жили люди, про которых говорили: «Они не знают вещей». Как это мудро, думал Перелесов, пролетая над Африканским Рогом, над фавелами Сан-Пауло, слепящими (из пластиковых бутылок) пригородами Найроби или Дакара, зачем людям вещи? Если освободить их от вещей, сами собой рассосутся отравляющие и загромождающие мир свалки. На какое-то время они превратятся в единственный источник пищи и вещей для привыкших к ним людей. Не пройдёт и десяти лет, как исчезнут свалки, а немногие выжившие люди научатся жить без вещей в гармонии с природой, познают прелесть естественного питания плодами очищенной и обновлённой земли.

Перелесов обратил внимание, что в последнее время ему удобнее думать на английском. Родной русский язык наводил тоску, натирал, как лопата, ладони, казался каким-то путаным и неопределённым, как классическая армейская команда: «Копать отсюда и до обеда». Да и мало кто в мире сейчас знал или изучал этот одинокий язык. Перелесов устал копать. Авдотьев, тот знал, где копать и что надо откопать. Но он утонул. Мать-Россия стиснула его сердце холодной водяной рукой, не позволила докопаться… до чего? Не до динозавров же или лезущих на рубашку жуков?

Английский язык представлялся Перелесову идеально сконструированным луком. Мысли, как стрелы, по кратчайшей дистанции летели точно в цель, не застревая во встречных воздушных потоках. Цель — очистить планету от мусора. Что с того, что заодно она очистится и от людей, породивших этот мусор? А она очистится, потому что они будут обитать на свалках и жрать мусор. Круговая масонская (или какая там?) змея вцепится в собственный хвост. Преступление и наказание. Чем дольше Перелесов размышлял на эту тему, тем сильнее натягивалась тетива лука, а цель как будто сама шла грудью навстречу стреле.