Нгуен Бонг - Избранное

…Прошлой ночью, когда меня везли из лагеря Ле Ван Зует, мне показалось, что машина едет по направлению к площади Зантю — мы остановились всего один раз на перекрестке.

Окна в машине были плотно закрыты шторками, глаза мне завязали, но я все-таки пыталась определить, куда мы едем. Вначале машина шла прямо, потом свернула то ли на улицу Фан Тхань Зан, то ли на Фан Динь Фунг. Я представила себе, как машина мчится по знакомым улицам, окаймленным рядами деревьев, посаженных вдоль широких тротуаров. Перед моим взором почти явственно возникали знакомые особняки и административные здания, перекрестки с мигающими над ними светофорами. Я словно шла по городу. Всего двадцать дней с небольшим я пробыла в лагере, но мне казалось, что прошло уже несколько месяцев с той поры, как я последний раз видела ярко освещенные вечерние улицы, глухие темные переулки, ощущала на своем лице легкое дуновение свежего вечернего ветерка.

Машина замедлила ход, будто выбирая дорогу. Я сидела в абсолютной темноте и пыталась определить, сколько времени мы уже в пути. Внезапно машина остановилась. Охранники вывели меня из машины, свежий ветер донес запах леса — значит, мы уже выехали из города.

И тут же я услышала язвительный голос Луна:

— Ну вот и приехали, мадам! Вы, наверное, еще не поняли, куда вы попали. Так вот мы в джунглях, где полно ядовитых змей и хищников. Ничего не поделаешь, придется вам, мадам, потерпеть!

Я поняла, что это всего лишь пустые угрозы, за такое короткое время мы не могли уехать далеко и сейчас были, очевидно, где-то в пригороде. Мои конвоиры крепко схватили меня за руки и повели куда-то. Я услышала, как открылась дверь. Мы поднялись по лестнице, пошли, поворачивая то налево, то направо, наконец я услышала легкий скрежет вставляемого в скважину ключа, скрип тяжелой двери и голос, который сказал:

— Повернитесь и входите!

Я повернулась, мне сняли повязку с глаз, втолкнули в какую-то комнату, и дверь тотчас же с шумом захлопнулась. Я осталась одна. В комнате была полная тишина и абсолютная темнота. Я протянула руки и тут же наткнулась на холодную влажную стену. От пола тоже несло холодом и сыростью. Прижав к груди мешок, я опустилась на пол. Все ясно: меня бросили в одиночку!

Я давно слышала о таких камерах-одиночках, мне рассказывали о них и до ареста, и потом, когда я уже была в лагере Ле Ван Зует. И вдруг вспомнила, какой представляла себе тюрьму, когда мне пришлось играть роль Во Тхи Шау в самодеятельном спектакле…

Меня трясло. Я не испытывала страха перед будущим, но меня пугали какие-то черные тени, которые, казалось мне, бродили вокруг. Было жутко одной в темноте, и ощущение холодной слизи на стенах и на полу было омерзительно. Меня мутило от мерзкого смрада, наполнявшего камеру. Я села на корточки, подтянув повыше подол платья и брюки, чтобы не испачкаться. Откуда здесь этот тошнотворный запах? А вдруг здесь лежит труп? Я боялась протянуть руки.

Мне послышались в темноте какие-то звуки, похожие на рычанье зверя, может, здесь действительно поблизости тигр? Я вспомнила рассказы Хоанга о смелых героях: Ли Ты Чонге, Во Тхи Шау, Нгуен Тхи Минь Кхай и Чан Фу.

Я чувствовала, как затекли у меня ноги и свинцовой тяжестью налилось все тело. Надо бы сменить одежду — надеть черные брюки, тогда можно будет сесть на пол я прислониться к стене. И вдруг я услышала голоса за дверью. Раздался скрежет ключа, дверь отворилась, и камера осветилась тусклым светом, но я по-прежнему ничего не видела, кроме теней охранников на пороге.

— Фыонг, где вы?

Я сидела тихо, не шевелясь, и внимательно оглядывала камеру. Охранники по-прежнему не переступали порога. И только Лун, подойдя ко мне и ткнув в меня тростью, спросил:

— Ты все еще сердишься?

С сегодняшнего дня, как сказал мне Лун, я считаюсь подследственной военного суда. Он вывел меня из камеры, завязал глаза. Потом меня куда-то повели. Одна дверь, вторая, подъем на следующий этаж, поворот, еще поворот.

Меня втолкнули в комнату и сняли повязку.

— Садитесь, мадам, пожалуйста, вот здесь. Майор приказал, чтобы сегодня ночью вам предоставили отдых, а завтра… а завтра видно будет.

Охранники вышли из комнаты и закрыли за собой дверь. Комната была заставлена столами и стульями. Все двери наглухо закрыты. И все-таки я почувствовала себя здесь намного лучше. Напряжение спало. Я села на первый попавшийся стул.

Когда меня вели сюда, я слышала далекие смутные голоса, звуки радио, лай собак, шум воды. Теперь эти звуки были где-то совсем рядом. Собака то принималась яростно лаять, то рычала и, по-видимому, бросалась на кого-то. Затем послышался чей-то голос: «Вода есть? Все готово?»

Ответ был заглушен многоголосым собачьим лаем, даже трудно было сказать, сколько их там, этих собак. Меня явно привели сюда не для того, чтобы отдыхать! Кажется, в соседней комнате пытали кого-то. А может, они просто разыгрывают комедию? Или в самом деле кого-то пытают? Послышался утробный звук булькающей воды — арестованного заставляли насильно пить. Слышался надсадный кашель, тяжелое дыхание, потом тот же голос громко спросил: «Хватит? Нет? Еще?»

Я сидела, прислушиваясь к этому монотонному, усталому голосу, и чувствовала, как все тело сотрясает нервная дрожь. Хотелось вздохнуть полной грудью, но в горле стоял ком. В ушах звучали вопросы, которые без конца повторял все тот же монотонный голос, потом его заглушили бульканье воды, кашель и злобный лай собак.

Внезапно послышался другой, измученный голос: «Оставьте, оставьте меня, я все скажу…»

Я вскочила со стула, но тут же снова села.

«Освободи его!» — «Дайте… дайте воды… пить!..» — «А чтоб его… сколько в него влили, и все мало! Еще пить просит! Дай ему воды!»

Было слышно, как кто-то жадно глотает воду.

«Ну хватит! Рассказывай! Назови нам хоть одного человека, одного-единственного, и ты будешь освобожден. Не обязательно называть всех». — «М-м-м…» — «Говори!» — «Мне было очень больно, поэтому я так сказал, но я не знаю, никого!» — «Ах ты, пес паршивый!»

Я с трудом перевела дух. Непонятно, в самом деле они кого-то пытают или обманывают меня. Все равно от всего этого меня трясло! И все-таки, очевидно, это не обман. Снова послышался плеск воды и злобный голос: «Ну, будешь говорить? Или тебе еще добавить?»

Собака вновь залилась злобным лаем. Кто-то, по-видимому, включил приемник — до меня донеслась какая-то американская мелодия. От невероятного напряжения все мое тело налилось тяжестью, голова разламывалась от боли. Долго это еще будет продолжаться? Долго его будут мучить?

А радио по-прежнему играло бравурную музыку. Неожиданно раздался громкий голос: «Черт возьми, да он же подох!» — «Не может быть! Развяжи, посмотри внимательнее!» — «Да умер, я тебе говорю!» — «Вот сволочь, так и не сказал ничего. Теперь из-за него выговор влепят!» — «Кто же знал, что он такой слабак! Давай выкинем его в мертвецкую, да и черт с ним!»