Нгуен Бонг - Избранное

Подготовку к приему в партию мы тщательно продумали. В нашей камере — а меня к тому времени перевели в общую камеру — были дежурные, которые менялись в течение ночи. Впрочем, камера была настолько тесной, что сразу всем лечь не хватало места.

Когда у нас дома меня принимали в молодежную организацию, я помню, мы втащили на кровать деревянный сундук, покрыли его куском ткани, поставили вазу с бумажными цветами, а рядом, на стене, повесили сделанный мною флаг и портрет Хо Ши Мина. Теперь же на цементном полу камеры поставили перевернутое жестяное ведро и накрыли его точно так же куском ткани. Так же, как и у меня дома, были бумажные цветы — мы сделали их для концерта, а потом сохранили для этого торжественного случая. Из обрезков красной и желтой ткани, которые нам удалось утаить от охраны, мы сделали нечто вроде флага — красного, с желтой пятиконечной звездой посередине, а фотография президента Хо Ши Мина у нас тоже была, ее хранила одна из заключенных — Хоа.

После ужина я тщательно умылась, надела чистое платье. Церемония приема состоялась при свете едва тлевшей коптилки, которую мы с Хоа тщательно прикрыли, чтобы свет не привлек внимания охраны.

В мрачной тюремной камере, где в невообразимой тесноте сидели и лежали заключенные, при свете крошечной коптилки меня принимали в партию. Где-то далеко были улицы, залитые ярким светом, машины, с шумом несущиеся по вечернему городу, — все это воспринималось сейчас, как чужой и далекий мир. А здесь, в тишине, которую лишь изредка нарушал чей-то вздох или стон, называли имена товарищей, рекомендовавших меня в партию: Лыонг Тхи Хоа — она сидела рядом со мной, — и Ут Данг — это имя я услышала впервые.

Лыонг Тхи Хоа была намного старше меня, но когда мы впервые встретились с ней в главном полицейском управлении и я назвала ее «тетушка Хоа», она засмеялась и сказала, что предпочитает, чтобы ее называли «сестра Хоа». Она раньше преподавала в школе Дыкчи. Я немало слышала о Хоа и знала, что арестовали ее давно.

…В П-42 я тяжело заболела, температура поднималась с каждым днем все выше, и меня перевели в больницу Текуан. Когда я немного поправилась и начала ходить, меня перевели в главное полицейское управление. К тому времени я уже привыкла к тюремной жизни, где между людьми складываются особые отношения, особое взаимопонимание. Едва я переступила порог камеры в главном полицейском управлении, как со всех сторон послышались возгласы:

— Смотрите, новенькая!

— Новенькая прибыла!

Женщины окружили меня и, не обращая внимания на старосту и полицейских, засыпали вопросами.

— Ты откуда прибыла?

— После болезни, наверное?

— Как себя чувствуешь?

Все шумно радовались, но несколько женщин, увидав, что лицо мое покрыто язвами и коростой и к тому же намазано мазью, торопливо отошли в сторону. Тут-то я и заметила опрятно одетую женщину лет сорока, она пристально и благожелательно смотрела на меня. Это была Лыонг Тхи Хоа. В первый момент, когда все меня окружили, стали тормошить и расспрашивать, она не подошла ко мне и молча наблюдала за мной издали, но потом Хоа помогла мне устроиться и очень внимательно и заботливо отнеслась ко мне. «Сестра Хоа», как звали ее здесь, подробно расспросила, где и как меня арестовали, о чем меня спрашивали на допросах, потом она рассказала мне о здешней тюрьме. Когда в нашей камере создали группу художественной самодеятельности, Хоа предложила участвовать и мне.

Снова я встретила Лыонг Тхи Хоа в тюрьме Задинь — ее привезли сюда вместе с другими заключенными из главного полицейского управления. Хоа быстро освоилась и здесь. Она поручила мне следить за питанием бригады, куда входило четырнадцать женщин. Затем по ее заданию я организовала художественную самодеятельность, а потом меня включили в лагерный комитет. Все мое время теперь было занято, и я каждую минуту ощущала поддержку моей старшей подруги, ее добрый, сочувственный взгляд. Она часто говорила со мной о партии, разъясняла мне устав.

И вот наступила эта долгожданная ночь. Хоа сидит рядом. Она одна из рекомендующих и в то же время представитель лагерного партийного комитета…

Услышав фамилию второго рекомендующего, я удивленно посмотрела на Хоа. Кто он такой, этот Ут Данг? Хоа засмеялась и еле слышно прошептала:

— Разве ты его не знаешь? Это товарищ Там с «острова» П-42.

…Товарищ Там с «острова»! Тот самый, который пел запомнившуюся мне песню. Я словно вновь услышала: «Уже наступала осень, когда двадцать третьего мы поднялись по зову родины…» Эта песня будила меня по утрам, она проникала сквозь стены, сквозь толстые двери, она вселяла бодрость и веру, поддерживала меня, когда я приходила в себя после жестоких пыток.

Я помнила, как Там смотрел на меня, когда я в сопровождении тюремщиков проходила мимо «острова». Его взгляд призывал к мужеству!

В П-42 мне рассказывали, что раньше Там был разведчиком, но уже более двух лет находится в тюрьме. Если других заключенных перевозили с места на место, то его намертво приковали к этому «острову» секретной тюрьмы П-42. Надзиратели побаивались Тама и не осмеливались кричать на него, когда он распевал на своем «острове» песни.

Когда я во второй раз попала в П-42, меня посадили в камеру, которая находилась во внешнем ряду, прямо напротив «острова», где сидел Там. Я довольно быстро освоилась и из своей камеры свободно разговаривала с ним. Товарищ Там расспрашивал меня о семье, об учебе и о том, как меня арестовали, об условиях в больнице Текуан и в главном полицейском управлении. Он объяснил, что меня вернули сюда, потому что ничего не добились на допросах, и что я должна и впредь держаться так же стойко.

Однажды надзиратель вел Тама мимо моей камеры. Надзиратель шел впереди, а Там за ним следом. Дверь моей камеры была чуть-чуть приоткрыта, я не удержалась и тихо спросила:

— Как здоровье?

Он ничего не ответил, но когда возвращался обратно, сунул под дверь свернутую в трубочку записку. Я схватила ее, развернула и прочитала:

«Будь осторожнее!»

Это был дружеский совет, но я восприняла его как суровый наказ и запомнила на всю жизнь…

Оказалось, что товарищ Ут Данг внимательно следил за моим пребыванием не только в П-42, но и в больнице Текуан, и в главном полицейском управлении, в тюрьме Задинь. И вот теперь он вместе с Хоа рекомендует меня в партию.

В эту ночь передо мной как бы открылся другой мир, совершенно непохожий на мир тюрьмы, погруженной в тяжелый сон. Я вновь услышала далекий голос товарища Тама, его песню, которая неслась, преодолевая расстояния и преграды, вновь вспомнила Хоанга, первого человека, который заговорил со мной о партии. Вспомнила я и дядюшку Фана — это он сказал, что в жизни человека есть три важнейших момента: вступление в партию, создание семьи и час смерти. Когда я попала в тюрьму, то не раз думала о смерти и решила, что, если придется умереть, я умру достойно. Но я выжила и сделаю все, чтобы быть достойной звания коммуниста.