Евгений Бузни - Александра

Так и оказалась она в ялтинском роддоме, почти на самом верху Поликуровского холма.

— А тебе тут свистел муж, — вспомнив, сообщила Таня. — Я сказала ему, что ты спишь, и он ушёл, передав тебе привет.

Настенька благодарно кивнула головой. Её не покидало чувство тревоги.

На следующий день опять ребёнка не показали. Пришла всё та же незнакомая врач и сказала, что ребёнок в тяжёлом состоянии, так как роды были неудачными, но всё делается для его спасения. Молодой врач не появлялся. Настенька лежала, как каменная. Под окно снова приходил Володя и свистел. Настенька закачала отрицательно головой. Таня поднялась, приоткрыла окно и прокричала, что Настя спит. Володя постоял и направился в приёмный покой, где ему сказали, что жена слишком слаба, и потому встать не может. Он оставил передачу, письмо, поздравительные телеграммы от Лолы, из музея и ушёл.

Его второе письмо было так же наполнено счастьем, как и первое. Но второе было с тревогой, не сильно ли ослабла его любимая. И всё же он был оптимист и верил, что завтра всё будет хорошо. Спрашивал, какое имя она предлагает для девочки.

Завтра. Настенька не представляла, что будет завтра. Ей ничего не объясняли, что же произошло. Смутно она начинала понимать, что дело в новом враче. Но что-то было не в порядке и с нею, если возникла неожиданность. Значит, отозвалось то, что началось три года назад, отозвался всё тот же проклятый вечер. Вадим продолжал преследовать её из-под земли. Она почувствовала его руку.

Пришло новое утро. Настенька не спала всю ночь. Рано, очень рано, когда было ещё темно, её, забывшуюся на мгновение, разбудили. И она всё поняла.

Врач сказала, что спасти ребёнка не удалось.

— Вы лежите, не вставайте. Мы всё оформим, и потом можно будет посмотреть. Но вам необходим ещё постельный режим.

Настенька замерла, не отвечая.

Лежавшая рядом Таня заплакала.

— Ты что? — строго спросила врач.

— Лучше бы мой умер, — всхлипнула она. — Зачем он мне?

Женщина в белом халате резко повернулась:

— Немедленно замолчи, глупая. Сейчас принесут кормить, и не вздумай отказываться.

В этот момент вошла сестра с ребёнком на руках. Но Таня перевернулась на живот, уткнулась головой в подушку и зарыдала.

— Не буду, — доносилось оттуда, — не буду кормить.

— Дайте мне, — вдруг прошептала Настенька, — дайте, пожалуйста.

Стоя между двух кроватей, врач оторопело смотрела то направо, то налево. Мать отказывалась кормить своего ребёнка, другая женщина просила чужого. Сестра вопросительно смотрела на врача.

— Дайте. Пусть кормит.

Настенька мгновенно села, выпростала грудь и осторожно, дрожащими руками приняла ребёнка. Сестра быстро поправила подушку под спиной и прислонила к ней Настеньку. Врач задумчиво наблюдала картину кормления. Настенька, не поднимая головы, прижимала к себе белый свёрток, из которого маленькие губки ребёнка автоматически, повинуясь природному инстинкту, сосали грудь. Они жадно смотрели в глаза друг другу, видя впервые, и уже полюбив.

— Я его не отдам, — прошептала Настенька и вскинула на врача глаза, как весенние паводковые озёра, полные слёз. Это мой ребёнок.

Врач повернулась к сестре:

— Надежда.

— Я всё поняла, Александра Ивановна.

Врач, которую назвали Александрой Ивановной, посмотрела на Настеньку и твёрдым спокойным голосом сказала:

— У вас родился сын. Мы приносим вам свои извинения за ошибку. Вы меня поняли?

— Да, — снова шёпотом сказала Настя и опустила голову к малышу. На лицо его упала капля слезы. Он приостановил движение губ, как бы удивляясь, но потом снова заработал ими с удвоенной энергией.

Врач обратила внимание на Таню, которая уже перевернулась на бок и смотрела широко раскрытыми глазами на Настеньку.

— Таня, — я вхожу в твоё положение. Сообщаю тебе, что твоя дочь умерла во время родов. Ты уже чувствуешь себя хорошо и можешь сегодня же отправляться домой.

— Спасибо вам, доктор, — закричала она, и лицо её озарилось радостью.

Она готова была вскочить и обнять врача, но та резко пошла к выходу, бросив на ходу:

— Помни, что я не шучу. Мы делаем это ради ребёнка и вот этой прекрасной женщины. А ты постарайся впредь быть осторожней. И не вздумай кому-нибудь сказать об этом. Ничего доказать уже не сможешь.

— Да я и не собираюсь. Спасибо, — говорила весело Таня.

Настенька вроде бы и слушала их разговор, он, конечно, был важен, но то, что она слышала, позволяло её сознанию отодвигать голоса людей всё дальше и дальше, ибо их заглушало теперь размеренное посапывание засыпающего малыша.

Читающий строки истории этой минуты жизни Настеньки, наверное, подумал или подумала, что здесь сработал чисто животный инстинкт. Бывает же, что кошке или собаке, а то и дикому зверю подложат незаметно чужого малыша, а кормящая мать и ухом не поведёт, обнаружив пополнение или даже замену, и кормит пришельца до вырастания. То есть закон природы заставляет кормящую принять любого оказавшегося беззащитным и беспомощным. Это закон продолжения жизни.

Но позвольте заметить, что Таня, хоть и молода была по нашим современным понятиям, но с точки зрения природы была уже женщиной, коли могла родить. И грудь-то, по-видимому, была полна молока, при такой-то фигуре.

Однако же отказалась кормить даже своего собственного ребёнка. Скажете: в семье не без урода. В природе у животных тоже такие случаи встречаются.

Согласен. Тем не менее, позволю высказать предположение, что у Настеньки в данной ситуации главным была не ответная реакция на зов природы, а, скорее, чувство, присущее именно человеку. Она вполне осознанно любила всё живое вообще. Она сама не могла причинить зло другому живому существу.

Так случилось, что попадались на её пути и плохие люди, причинившие много горя, но, пусть не всегда она сама была в состоянии угадать заранее их подлость, не всегда умела противостоять им, отчего и страдала, но это не изменило её отношения ко всем людям. Как и прежде она хотела любить и быть кому-то полезной. Помните строки её стихов «Я для того явилась на земле»?

Она жила, чтобы помогать каждому. И это не было лозунгом, который выставляют на показ, чтобы самим же его не выполнять. Нет, она просто жила для других. Забудем её минутную слабость, связанную с озлоблённостью против мужчин, когда была убеждена, что заболела СПИДом. Забудем. Она тогда не принадлежала себе, а оказалась под властью горя, оттого что жизнь могла внезапно оборваться. Она к тому же была ещё совсем молода, на целых два года моложе, чем здесь в роддоме.

Теперь она понимала многое. Но не в этом дело. Думать-то, заметьте, не было времени. Ребёнок хотел есть, а мать от него отвернулась. Каким же надо быть человеком, чтобы отказаться помочь, когда у самой дитя только что умерло, а молоко в груди просит сосущих губ? Я даже так думаю, что не будь у Настеньки трагедии с собственным ребёнком, она бы всё равно взяла себе и этого малыша, хотя бы накормить, если бы дали. И воспитывала бы она тогда сразу двоих. Такой у неё был характер.