Александр Дюдин - Сестры

– Хотя бы сына пожалел, – услышал он, оторвавшись от своих дум, – тоже голодает. Вторые сутки у меня крошки во рту не было. Откуда взяться молоку? – говорила, всхлипывая, Валя.

– И у меня больше ни гроша, – сдвинул он брови. – Но это не вопрос, как-нибудь выкрутимся!

Валя с упреком, полными слез глазами посмотрела на него. Щеки ее горели от волнения.

– Что же ты все-таки не писал?

– Знаешь, я не люблю писать письма. А ты тоже хороша, приехала и начала со скандала! – сердито вытянул губы трубочкой. – Это не делает тебе чести! Можно было поговорить спокойно.

«Конечно, нужно говорить спокойно, – подумала Валя. – Но столько накопилось горечи на душе, что не удержалась. Ничего, зарубцуется, всё еще можно исправить. Главное: он дома, есть крыша над головой. Всё могло бы быть гораздо хуже. – Валя лихорадочно искала выход из создавшегося положения. – Что-то надо продать, чтобы дожить до зарплаты, – она увидела на окне никелированный самовар, подарок бабушки в день рождения. – Вот продадим самовар, зачем он нам? Всё равно мы не пользуемся, кипятим чайник на электроплитке. А потом разбогатеем, понадобится – купим», – обрадовалась она.

Из скупочной, получив деньги за самовар, сразу пошли в заводскую столовую. У Вали закружилась голова от запаха пищи. Она схватилась за руку мужа, постояла, пока прошла дурнота. Сергей посмотрел на побледневшую жену, ему стало жаль ее. Она глядела на столы жадными глазами, ей всего хотелось. Валя съела щи, пшенную кашу, лапшевник, желудку больно, тяжело от обилия съеденного, а есть еще хотелось.

– Хватит, – она решительно встала из-за стола, – а где сумочка, никто, вроде, к столу не подходил, а сумочка исчезла.

Валя с Сергеем жили в общежитии для семейных: длинный широкий коридор, по четыре комнаты с обеих сторон. В первой от входа находился Василий Васильевич Мохов, известный на заводе мастер – золотые руки. Жена его Анна Ивановна, интеллигентная брюнетка, всегда опрятно одетая и причесанная, в вышитом переднике, когда началась война, пошла работать в кузнечный цех. Руки ее потрескались, покрылись цыпками. Придя с работы, усталая, она через силу делала им горячие ванны, мазала каким-то кремом, но ничего не помогало, они становились с каждым днем все краснее. Она молча стойко переносила зуд и боль.

Во второй комнате раньше жила молодая пара. Оба уехали на фронт. Теперь жила семья с двумя детьми, эвакуированные из Ленинграда. В последней комнате этого ряда, около общего умывальника, жила Валя. На другой стороне одну комнату занимал дядя Яша, приехавший с Ворошиловградским заводом, седой, большой физической силы человек с широкой спиной. Ходил медленно, переваливаясь, как медведь на задних лапах. Вечно небритый, словно покрытый темной кудрявой шерстью. Жена его, тетя Феня, громоздкая женщина, не брезговала взять, что плохо лежит. Как-то Валю в коридоре встретила возмущенная Анна Ивановна:

– Какое безобразие, пока я ходила за солью в комнату, тетя Феня успела вытащить мясо из кастрюли.

– Хиба ж оно там було? – кораблем выплыла из кухни тетя Феня и скрылась в своей комнате.

– Как же не було? Бульон-то мясной, – говорила с досадой Анна Ивановна ей вслед. – Ничего в кухне на минуту нельзя оставить! Ну что с ней делать?

– Темную ей устроить, – смеялась Валя.

– Не умею драться, – безнадежно махнула она рукой.

Рядом с тетей Феней жил спекулянт водкой Кузьма со своей семьей. Он недолго был в армии, вернулся, разыгрывая припадки. Валя удивилась: «Как врачи не разобрались в этом спекулянте? Некогда, видно, было. Проще комиссовать. Один среди сотен тысяч – не велика потеря. А дрыгаясь в припадке, он озадачивал солдат. Те искренне верили: «Больной, а вдруг призвали в армию». Кузьма хитрый, пронырливый, отчаянный пьяница, нигде не работал, пропадая целыми днями на рынке. Где-то доставал спирт, разводил его дистиллированной водой, заливал горлышко бутылки сургучом, ставил самодельную печать. Продавал свою продукцию, принося домой кучу помятых денежных бумажек. Жена его, Лена, худая, жилистая, с лисьей мордочкой, матершинница. Скупала за бесценок дорогие платья, шторы, макинтоши, туфли. Гардероб ее ломился от этого богатства, а ей все было мало. Иногда пьяный Кузьма приходил без копейки. Лена хватала топор и отчаянно визжала: «Спасите! Убивает!» Сама бросалась на него, и начиналась драка. В комнате тесно, вываливались в коридор.

«Лена! – выходила из своей комнаты Валя. – У меня ребенок спит, напугаете!» Они на цыпочках шли на лестницу и продолжали драться в подъезде. Десятилетний молчаливый сынишка Кузьмы, опасаясь драки, когда стол, стулья переворачивались вверх ногами, сразу после школы забирался под кровать и, лежа на животе, делал там уроки. Туда же забиралась двухлетняя сестренка.

Валя ненавидела Кузьму. «Вот сволочь, – думала она, – люди умирают на фронте, защищая родину, а этот здесь наживается. Большая семья не без урода. И все-таки досадно, что есть такие люди».

Остальные комнаты занимали эвакуированные со Сталинградским тракторным заводом рабочие, которые дома почти не бывали, днюя и ночуя на заводе.

Август на исходе. По утрам траву припудривает инеем. Светит холодное солнце. Всё напоминает об осени: и поседевшие до желтизны пряди берез и тополей, и сухой мертвый лист, сметаемый ветром в кучи, перемешанный с мусором и клочками грязной мятой бумаги.

Наши войска отступали под железным натиском всей Европы, и лица людей были скучными, серыми от горя. Даже детей не видно на улицах.

Валя с сыном на руках поднялась по скользким деревянным, крашенным в желтую краску ступеням и вошла в коридор яслей.

– Как мне пройти к заведующей? – Спросила она проходившую мимо пышущую здоровьем молодую женщину в белом халате.

– Вон, первая дверь направо.

Заведующая, среднего роста, с короткой стриженной гладкой темной головой, усталым лицом, подняла на нее огромные черные глаза.

– Через несколько дней начало учебного года, а ребенка не с кем оставить, пожалуйста, выручите, примите его, – жалобно улыбаясь, умоляла Валя.

Та молча встала из-за стола, коротко бросила: «Пойдемте!»

Вышли в коридор. Она толкнула дверь рядом. Пахнуло теплым душным воздухом мокрых пеленок, запахом детских тел. Как в птичьей стае, висел разноголосый крик детей. Кроватки плотно, одна к другой, стояли рядами. В каждой лежало по два ребенка головами в разные стороны.

– По третьему я не могу положить!

– Неужели везде так? – испугалась Валя.

– Не знаю.

Валя посетила несколько яслей, везде переполнено. Исходила полгорода, устала, еле плелась. Еще не выспалась: молока в груди не было, сын голодный сам не спал всю ночь и ей не давал. «Надо в первую очередь позаботиться, чем кормить сына. Придется брать академический отпуск», – думала грустно.