Даниэль Шпек - Bella Германия

Это прозвучало как проклятье.

– Не надо, мама, – сказал Джованни. – Ты только подливаешь масла в огонь. Лучше поцелуй меня…

Но Кончетта не унималась:

– Кого соединил Бог, да не разлучат люди. Бог ее накажет.

Джульетта опустила голову, спрятала лицо в ладони.

– Хватит уже! – не выдержал Джованни. – Или она мало страдала?

– Пойдем, Энцо, – приказала Кончетта.

Энцо поставил чемоданы и обнял сына – так крепко, что Винченцо чуть не задохнулся.

– Я люблю тебя, сын, – сказал он.

И отвернулся, стараясь не смотреть на жену. Он не хотел показывать Джульетте свои слезы.

– Вы позвоните мне? – спросила она.

Энцо кивнул, взял чемоданы и шагнул в вагон.

Napoli

Неаполь – как удар в лицо. Слишком много света, солнца и уже с утра духота. Мозги кипят, как наваристый суп, изнутри давящий на череп.

На вокзале царила страшная толчея. Где-то ухал пневматический молот. Мне почудился затхлый запах водорослей и соли, но он едва ли свидетельствовал о близости моря. Похоже, неподалеку мусорные баки. Воздух так и вибрировал от голосов – резких, страстных и мелодичных. И на всем этом лежала тень нездоровой нервозности, депрессии, окутавшей край, который пребывал в затяжном кризисе.

Публика в пиццерии Bella Napoli напрочь развенчивала все представления о «веселых итальянцах», бытовавшие где-нибудь в Оберменциге или Реклингхаузене. Они и одеты были как-то небрежно, все эти люди с пластиковыми папками, прибывшие пригородными электричками. И дело было вовсе не в стиле, а в деньгах. И все говорили по телефону. Если когда-нибудь Южную Европу поразит экономическая катастрофа, выживут только мобильные операторы.

Джованни устремился вперед, я за ним. Мы пересекли на удивление современное здание вокзала и вышли на площадь, являвшую собой одну большую стройку. Обнесенные дощатыми заборами котлованы и измотанные сумасшедшим движением carabinieri [83] Карабинеры – полицейские в Италии. в окружении palazzi – памятников иной, более утонченной эпохи.

– Cazzo ! [84] Дерьмо! ( ит. ) – выругался Джованни. – Hanno cambiato tutto! [85] Наворотили они тут! ( ит. )

Он ринулся прямо наперерез машинам, едва не угодив под колеса маленькой раздолбанной «ланчии». Впрочем, тут все плевали на правила уличного движения. Никто не считал себя обязанным предупредить другого об опасности. Если водители и сигналили, то только чтобы возвестить о своем прибытии.

Увидеть Неаполь и умереть… Вероятно, я была единственным немецким ребенком, который никогда не бывал на пляжах Римини, не бродил по римским руинам и по тосканским тратториям. Разумеется, я видела фильмы с Марчелло Мастроянни, Моникой Беллуччи и сицилийскими мафиози. Такие образы остаются с нами на всю жизнь, но они скорее заслоняют действительность.

По каким отсекам в моей голове я могла рассортировать то, что бушевало вокруг? Неаполь оказался много больше, прекрасней и уродливей, чем я себе представляла. Гигантский ведьмин котел из выхлопных газов, солнца и шума – стремительный и равнодушный, роскошный и грязный, подлинный триумф жизни над смертью.

Внезапно кто-то с силой дернул за ремень моей сумки, и я, потеряв равновесие, упала. Лежа на асфальте, я смотрела, как Джованни гонится за двумя мальчишками на «веспе», но те уже скрылись в толчее вместе с добычей. Я попробовала подняться – острая боль пронзила колено. Разорванные джинсы быстро краснели от крови. Конечно, я слышала, что такое бывает, но с другими же, не со мной.

– Porca Madonna! – запричитал вернувшийся Джованни. – Тебе больно?

Я потрогала локоть – тоже ссадина. Только сейчас до меня дошло, чего я лишилась. В сумочке были не только деньги и паспорт, но и письмо Винсента!

Меня будто раздели донага.

– Проклятье…

– Benvenuta in Italia! [86] Добро пожаловать в Италию! ( ит. ) – Джованни криво усмехнулся и помог мне подняться. – Все окей?

– Да.

Но ничего не было окей. Мне захотелось уехать домой ближайшим поездом.

Заявиться в таком виде к отцу казалось невозможным. И дело было не в порванных джинсах, просто теперь мне было нечего ему предъявить. Без письма я просто не чувствовала за собой права на эту встречу, как бы абсурдно это ни звучало. Без него я была никто. И, как всегда, проклинала собственную наивность.

– Это была глупая затея, Джованни. Я возвращаюсь.

– Нет-нет… – запротестовал он. – Рука болит?

– Нет, все в порядке.

Я развернулась к вокзалу, но Джованни остановил меня:

– Джулия! Прошу тебя, не делай глупостей.

– В сумке было письмо!

Он пожал плечами:

– Так что с того? Ему не нужно письмо, это совершенно неважно. Что действительно важно, так это ты. И если ты сейчас убежишь, будешь раскаиваться всю жизнь.

Я покачала головой.

Джованни по-отечески взял меня под руку. И тут меня накрыла такая волна отчаяния и боли, что слезы сами собой хлынули из глаз. Джованни обнял меня, и рубашка его тут же намокла.

– С чем я теперь к нему заявлюсь? – всхлипывала я.

Его круглые глаза излучали сочувствие.

– Ты ведь у меня смелая, да?

Дорога до дома Винченцо заняла вечность. Автобус трясло по узким улочкам, мимо прокопченных выхлопными газами palazzi . Я смотрела сквозь грязное стекло, постепенно собираясь с мыслями.

За окном уличные торговцы предлагали дешевое постельное белье, и ветер, словно паруса, раздувал развешанные простыни. Стильные женщины в деловых костюмах пробирались на «веспах» через бесконечные пробки мимо испещренных траурными рамками стен – с указанием дат рождения и смерти и имени погибшего. В просвете переулка блеснула лазурная гладь моря. Это был его город.

Невольно взгляд цеплялся за каждого мужчину, чей возраст приближался к шестидесяти. Он, наверное, совсем седой, а то и вовсе лысый. Остался ли он таким же худощавым, как на старом фото, или расплылся, как тот тип на «веспе» с прижатым к уху мобильником? Как сложилась его жизнь? Счастлив ли он в браке или со злостью вспоминает прошлое? Напомню ли я ему мать, и если да, насколько приятными будут эти воспоминания? Как мне называть его, на каком языке с ним говорить?..

– Он вообще когда-нибудь спрашивал про меня?

Джованни чувствовал мою нервозность.

– Он любит тебя. Ты была его семьей.

– Почему же он меня бросил?

Джованни лишь многозначительно шевельнул бровями.

Многоквартирный дом Винченцо стоял в темной узкой улочке неподалеку от гавани. Дом был старый и, похоже, лучшие времена пережил еще в позапрошлом веке. Некогда роскошный фасад потемнел от копоти и грязи, охряная краска облупилась. Над дверью нависал разноцветный клубок спутанных проводов.