Даниэль Шпек - Bella Германия

И что стояло за ее мечтой о моде? Не была ли мода прикрытием для чего-то другого? Как она могла заниматься делами семьи, одновременно изменяя мужу? И почему именно с немцем? Кто вообще этот человек, вскруживший ей голову? Или всему причина – неустроенность Энцо, его нищета? Но если муж оказался в затруднительных обстоятельствах, не должна ли жена тем более его поддерживать? У ее любовника так и не хватило смелости прийти после аварии ни к нему, ни к Энцо. Как вообще получилось, что он выжил, а она погибла? Если бы Винченцо сейчас с ним встретился, он бы точно исправил это недоразумение. Око за око…

Юноша стыдился этих мыслей. Мог ли он судить собственную мать, которой обязан всем? Что знал он о ее тайных страстях и печалях? Или не слышал, как она плакала по ночам? Спохватись он вовремя, был ли шанс ее образумить? Возможно, ему следовало уделять больше внимания семье, а не сидеть за книгами. Оказать матери поддержку, которой она не нашла у Энцо…

Но сочувствие быстро сменялось гневом. Мысленно Винченцо обзывал ее словами, которые никогда не решился бы произнести вслух. Он был готов признать за матерью даже право на любовника, но не мог простить ей лжи. Разве не она учила его всегда говорить правду? И после этого у нее хватило духу разыгрывать из себя мать семейства, в существование которого сама она не верила.

Проходя по деревне, Винченцо чувствовал на себе взгляды. Ему выражали соболезнования, но за сочувственными словами угадывалась насмешка, презрение к сыну убийцы и шлюхи.

Ночью он стоял на крыше старого дома и смотрел на звезды. Ветер к тому времени стих. Только сейчас Винченцо ощутил голод – он не ел целый день. Было холодно. Из головы не шли слова священника – беспомощная попытка придать смысл тому, что смысла не имело. Бог, столь равнодушно бросающий свои создания на произвол судьбы, не мог быть Богом любви.

На крышу поднялся Джованни, встал рядом.

– Почему так, Джованни?

Они смотрели на черное, как смола, море.

– Я не верю. Папа любил ее, он не мог этого сделать.

– Когда люди говорят «я люблю тебя», – ответил Джованни, – они обычно имеют в виду «ты принадлежишь мне». Как будто человек – это надел земли. Только ведь и земля тоже не наша. Мы всего лишь обрабатываем ее, используем в своих целях. Посмотри на этот дом. По бумагам он принадлежит матери Розарии. Но эти камни переживут ее. Мы временные хранители и должны в целости передать все это следующему поколению. Энцо не мог удержать ее. А если так, то она не должна была достаться и другому.

– И ты знал? – У Винченцо голова шла кругом. – Ты знал, что она хочет оставить нас? Ради немца?

Джованни беспомощно покачал головой. Море молчало. Вдали мерцали огни Стромболи.

В Мюнхене выпал снег – в середине апреля, на Пасху. Винченцо замерз, пока ставил свою «веспу» у входа в зеленое здание полицейского управления на Эттштрассе. Смеркалось. Колокола Фрауэнкирхе звонили к мессе. Охранник на входе жевал булочку с ливером и сыром, и Винченцо возненавидел его за одно это.

Комиссар вызвал его «для беседы» в Страстную пяницу. Винченцо не знал, будет ли Энцо присутствовать на допросе. Для себя он решил, что ничего им не скажет. Длинный коридор, по которому его вели, пах воском для полов. Где-то пела «Абба» – «Ватерлоо»…

В кабинете витали другие запахи – одеколона и легкая нотка жареной колбасы. Фамилия комиссара была Унглауб. Он крепко, почти по-дружески пожал Винченцо руку, но во взгляде сквозила очевидная смесь сочувствия и подозрительности. Последнее Винченцо готов был стерпеть и даже принять как должное, но сочувствие… Жалеть его не надо. Пусть комиссар прибережет жалость для голодных детей Африки.

Унглауб пригласил юношу сесть. Энцо в кабинете не было.

– Примите мои соболезнования, – сказал комиссар.

Винченцо сел за стол и достал сигареты. Унглауб услужливо поднес зажигалку, но Винченцо взял ее и прикурил сам.

– Я вынужден задать вам кое-какие вопросы.

Винченцо молчал.

– Речь пойдет о ваших родителях. Ваш отец когда-нибудь бил вашу мать? Бывал ли он груб по отношению к ней?

– Нет.

– Может, угрожал?

– Нет.

– Ревновал?

– Не все ли теперь равно, она мертва.

– Ваш отец категорически отрицает свою вину.

– И что?

– На его месте я не был бы столь категоричен.

Унглауб подошел к шкафу, вынул фотографию из папки и положил перед Винченцо:

– Вам знаком этот человек?

Винченцо глядел мимо, словно боялся снимка. Но потом все-таки взглянул и узнал немца, подарившего ему игрушечный автодром.

– Он вам знаком?

Винченцо будто задумался, а потом покачал головой.

– Он сидел в машине с вашей матерью, когда произошла авария.

Винченцо молчал, кровь стучала в висках.

– Это он первым высказал подозрение, что кто-то намеренно испортил тормоза.

Унглауб всматривался в его лицо. Винченцо был бесстрастен.

– Покажите мне этот шланг.

Комиссар помедлил и вытащил из дела другое фото. На нем была нижняя часть «альфа-ромео» и увеличенное изображение тормозного шланга.

– Как предполагают наши криминалисты, на тормозном шланге кто-то сделал надрез острым предметом. Возможно, ножом.

– Но это могло быть следствием аварии.

– Едва ли, судя по расположению пореза. (Винченцо закрыл лицо руками.) Именно к моменту аварии из системы вытекла вся тормозная жидкость.

Винченцо неуверенно взял снимок.

– Понимаю, что вам больно это признавать, но у вашего отца определенно был мотив…

– Не переживайте. Как только он выйдет, я сведу с ним счеты. – Он погасил сигарету в пепельнице Унглауба, на которой было написано «Октоберфест-73». – Где вещи матери? Платье, сумочка… Вы должны мне все вернуть.

– До окончания следствия я не имею права отдать вещественные доказательства.

Винченцо встал и направился к выходу. Он уже взялся за дверную ручку, когда комиссар его окликнул:

– Господин Маркони! – Голос звучал мягче, почти просительно. – Прошу вас, задержитесь.

Уже одно это «прошу» насторожило Винченцо. Он застыл, не отпуская дверную ручку.

Унглауб подошел к шкафу и вытащил сумочку Джульетты. У Винченцо кольнуло сердце. Сумочка была в идеальном состоянии – ни единого пятнышка крови. Унглауб поставил ее на стол и попросил Винченцо приблизиться. Юноша медлил. Унглауб вытащил из сумочки светло-серую тетрадь, перевязанную лентой.

– Ваша мать вела дневник, вы знаете об этом?

Винченцо вернулся к столу. Унглауб протянул ему тетрадь, но отдавать не спешил, смотрел в глаза юноше, будто хотел удостовериться в серьезности его намерений. Винченцо вырвал у него тетрадь. Открыл. На первой странице синими чернилами были написаны имя, фамилия, адрес. Далее начинались записи. Словно чья-то железная рука сдавила Винченцо горло. Он закрыл дневник. Никто не имеет права это читать. Унглауб смотрел ему в глаза, он явно что-то знал. Винченцо сел и снова открыл тетрадь. Прочитал и задохнулся.