Константин Минин - Своя правда

Почему-то в этот момент мне стало его очень жалко. Сама собой во мне родилась уверенность в том, что любовь ко мне — это единственная преграда, до сих пор мешавшая ему сделать давно спланированный и с нетерпением ожидаемый последний шаг. Попроси я его остаться, и он никуда не уйдет, в глубине души проклиная себя за малодушие. В моих силах было даровать ему или отнять навсегда так страстно желаемую им свободу.

С трудом сдерживая подступившие к горлу слезы жалости, со срывающимся голосом я сделала то, за что, возможно, никогда не получу маминого прощения.

Отскочив от моей ноги, табурет с грохотом упал на пол, чай из папиной чашки, содрогнувшись вместе со столом, выплеснулся через край и круглым темным пятном растекся по скатерти, мои руки охватили папину шею и, пачкая слезами его уже колючую щеку, я с жаром зашептала ему прямо в ухо:

— Чего же ты ждешь? Иди! Скорее иди, пока она в комнате! Она же остановит тебя! Ну же, скорее! Уходи! Я не осуждаю тебя! Слышишь! Иди!

Я оттолкнула его в коридор.

Подхватив с пола упавшую сумку, громко топая, быстрыми шагами он пробежал к входной двери и, не оборачиваясь, вышел из квартиры.

Мама опоздала. Дверь, теперь уже только ее спальни, открылась слишком поздно. В недоумении она смотрела сухими глазами то на открытую входную дверь, то на мое заплаканное лицо, пытаясь осмыслить суть произошедших в ее жизни изменений.

* Сергей*

Золотисто-розовые лучи закатного солнца мягко освещали больничный двор, напоминая мне о далеком вчерашнем вечере. Немногочисленные посетители уже разъехались. К приемному отделению подъехала карета скорой помощи, из которой, поддерживая за локти, выводили очередного пациента. С улицы доносился ровный рокот автомобильных моторов.

Найдя калитку в больничной ограде, я направился к выходу. Снова хотелось есть, тяжесть в ногах и ломота в висках — верные предвестники сонливой усталости — уже начинали сковывать мои движения.

Второпях, стараясь сократить путь, я перерезал по диагонали дворы, дороги и аллеи, не обращая особого внимания ни на сигналы машин, ни на надписи, запрещающие ходить по газонам.

Приклеенная полицейским защитная печать, на удивление, осталась нетронутой, и я освободил дверь от ее власти, без труда порвав бумажку ключом, зажатым в руке.

Щелчок выключателя мгновенно разогнал по дальним комнатам и углам квартиры полчище бесплотных теней, беспрепятственно плодившихся в брошенной квартире по мере продвижения солнца на запад.

Не снимая обуви, я пробежал по комнатам, распугивая короткими щелчками выключателей тени, вынужденные забираться все дальше в плохо освещенные углы и под мебель.

По опыту я прекрасно знал, что отвоевать у них квартиру полностью до рассвета будет невозможно, но в моих силах было оставить во власти света большую ее часть, чем я и собирался воспользоваться.

Сознанием я понимал, что страх темноты в моем возрасте это что-то ненормальное и даже постыдное, но оправдывал себя тем, что боюсь я ее только в одном месте — у себя дома.

Страшна была не темнота, а осколки детских страхов, оживавших в бездонной тьме коридоров каждый раз, когда маме выпадало ночное дежурство.

Обшарив взглядом пол на кухне, я не без труда отыскал среди осколков разбитой посуды части моего телефона, и был немало обрадован тем, что экран остался целым. Разложив запчасти на столе, я с надеждой установил на место аккумулятор и заднюю крышку, одновременно зажав кнопку включения. Телефон еле заметно дернулся и издал протяжный звонок приветственной мелодии.

Стараясь не наступать на осколки, разбросанные по полу, я направился к холодильнику, аккуратно огибая бурое пятно крови.

Сквозь густую завесу тишины, изредка нарушаемую хрустом и звоном из-под моих ног, до меня доносились еле различимые, но от этого не менее явные, признаки тайной жизни невидимых обитателей, вернувшихся в квартиру.

Я замер, прислушиваясь. Мой слух, услужливо приспосабливаясь к новым задачам, все отчетливее различал звуки отдаленных шагов, голоса, обрывки мелодий и фраз. Некоторые из них мне были знакомы, а некоторые, судя по всему, сегодня впервые решили посетить меня, что не мешало им с легкостью хозяина проноситься по пустым комнатам.

Не двигаясь с места я продолжал прислушиваться. Мой слух, окончательно адаптировавшись, научился различать самые тихие шорохи и шумы.

Мысленно, вслед за резвившимися в квартире звуками я перемещался из комнаты в комнату, живо рисуя в воображении таинственных гостей, невидимых обычному взгляду.

С нетерпеливым страхом я ждал появления того самого, разрывающего отрывистыми хриплыми звуками свои легкие и окружающее пространство, старика из коридора. Он появлялся всегда неожиданно. Незаметно, вскарабкавшись на несколько октав выше всех своих сородичей и дождавшись удобного, ему одному известного, момента, он обрушивался вниз взрывным кашлем, пугая меня, а заодно и остальных невидимых гостей. Он был не просто страшен. Он был повелителем всех моих страхов, и именно сегодня я решил во что бы то ни стало не позволить ему застать меня врасплох.

Изо всех сил я старался представить себе пустоты в плитах, по которым соседи, конечно же, обычные люди, посылают мне обычные звуки, совершая свои обычные действия, но получалось у меня это все хуже, и я все глубже погружался в пугающий водоворот детских, но еще совсем не забытых страхов.

Старик медлил с появлением, все еще надеясь придать своему появлению эффект неожиданности.

Подгоняемый голодом я сделал еще один шаг, раздавив подошвой ботинка очередной осколок, вытянул руку и открыл дверку холодильника. Мое тело пронзил электрический разряд испуга, кто-то реально существующий громко забарабанил, выбивая сумасшедшую дробь на столешнице у меня за спиной.

«Телефон!» — догадался я, все еще ощущая в груди укол мимолетного испуга. Вибрация повторилась снова, и снова, и снова. «Семь, восемь, девять», — считал я про себя. Итак, всего девять сообщений за сутки.

Грохот, производимый телефоном, заставил затаиться и ненадолго отступить окружавшие меня обрывки страхов. Не возвращаясь к столу, я выгреб из недр холодильника на большую тарелку хлеб, ломтиками порезанный сыр и масленку. Не найдя в холодильнике колбасы, я со смехом подумал, что прожорливая нынче пошла полиция.

Готовить еду не было никакого желания, но запивать бутерброды с маслом холодной водой показалось мне верхом безумия. Поэтому, набрав в небольшой ковш воды из-под крана, я поставил его на огонь.

Чая дома не оказалось, зато был кофе, который с каким-то ядовитым шипением растворился в большой кружке кипятка.

Первым же глотком я обжег себе нёбо, после чего скатал языком и выплюнул на стол маленький комочек белой уже неживой кожи.