Пак Кён Ри - Дочери аптекаря Кима

— Поужинаем — и что дальше? Как скучно жить! — проговорила Ённан. Она просунула руку под одеяло и нащупала там купюру в одну вону и серебряную монету в пятьдесят Джонов. — В кино, что ли, сходить?

Пока Ённан сидела в раздумье, со двора донесся взволнованный голос служанки:

— Госпожа! Госпожа!

— Чего тебе?

— Кто-то пришел.

— Кто? — Ённан завязала в пучок превратившиеся в мочалку волосы и, как была в растрепанной одежде, открыла дверь комнаты. — Да кто там?

— Какой-то мужчина, — понизив голос, прошептала Бунсун.

— Мужчина?

— Да. Просил вам передать вот это. Он сейчас стоит за воротами, — Бунсун оглянулась на ворота и протянула записку.

— Что это еще? — спросила Ённан, разворачивая клочок бумаги.

«Ённан, я в Тонёне. Буду ждать тебя в горах Намбансан на стрельбище. Приходи ночью. Хандоль».

Бедная Ённан! — она с трудом умела читать, а тут ей пришлось серьёзно попыхтеть, чтобы хоть как-то разобрать корявые слова в записке. Но она хорошо разобрала имя Хандоля, и ее лицо вспыхнуло.

Ай-гу, неужели за воротами стоит?

— Стоит, — ответила сначала Бунсун, но потом прошла к воротам и посмотрела: — Ой, а его уже нет. Ушел, наверное, — она вышла за ворота, чтобы удостовериться еще раз. — Да, он уже ушел! — крикнула она Ённан из-за ворот.

Ённан скомкала записку, зачем-то вошла в комнату, затем снова вышла и села на пороге, потом опять вошла в комнату.

— Бунсун! Ты постирала мою нижнюю юбку?

— Да-а.

— А носки? Где носки?

— Тоже постирала, но только еще не погладила.

Ённан спустилась к колодцу. Размахнувшись, сбросила ведро в колодец, достала воды и вылила ее в тазик. Затем стала наспех, расплескивая вокруг себя воду, умываться.

— Хозяйка, ужин готов.

— Я не буду.

— Вы же только что говорили, что голодны.

— Я не буду. — Ённан вошла в комнату. Запустила палец в покрытый пылью крем, сняла первый слой, а другим пальцем намазала лицо.

— Куда вы собрались?

— Угу…

— Куда вы собрались?

— Угу…

— Да что вы, право! Куда вы собрались, я вас спрашиваю?

— Я‑то… в кино, — вскочила с места Ённан и стала рыться в шкафу. Оттуда она достала самое красивое платье и переоделась. — Бунсун, носки! Носки, тебе говорю!

— А я их еще не погладила.

— Ничего, дай так.

Бунсун принесла измятые носки. Ённан, не выразив ни малейшего недовольства, вывернула их на правую сторону, натянула как есть, и вышла из комнаты. Но увидев, что заря еще не утихла, со вздохом села на пороге и стала наблюдать за небом. Красная заря рассеялась. Сквозь нее стала проявляться пепельная темнота.

— Что ж вы не идете?

— Что не иду? Сейчас пойду.

— Госпожа, какая вы красивая!

— Я‑то?

— Да. Очень красивая!

— Правда, что ли? Да, ладно тебе обманывать, — повеселевшая Ённан вошла в комнату и посмотрела на себя в зеркало. Улыбнулась, но из ее глаз покатились слезы. — Хандоль, неужели ты и в правду пришел ко мне?

Когда Ённан поднялась крутой дорогой в горы Намбансан, окрестности полностью покрыла густая тьма. Она пробиралась по безлюдной местности сквозь густую чащу леса, в котором эхом отзывались звуки морских волн.

Хандоль уже ждал ее в назначенном месте, оперевшись спиной о дерево и наблюдая за дорогой. Завидев мелькающую белую юбку, он ступил на шаг вперед.

— Ённан! — словно приклеенный к земле, он не смел сдвинуться с места.

— Ты? Неужели это ты, Хандоль? — в темноте вытянув вперед свою белую руку, пробубнила Ённан.

— Ённан! — Хандоль с силой обнял ее. Слезы покатились из его глаз на лицо Ённан. — Да, я Хандоль. Бедный Хандоль.

Парень заплакал навзрыд. Плакала и Ённан.

Они, обнявшись, вошли в лесную чащу. Хандоль только что вернулся из парикмахерской, и от его волос пахло ароматным гелем. От лица Ённан исходил запах дешевого крема. Они, словно две собаки, обнюхивающие одна другую, старались навсегда запомнить запах друг друга. Потом уселись под дерево.

— Как я скучал по тебе, Ённан! Как я хотел тебя увидеть, хотя бы во сне!

— Я тоже.

Хандоль и Ённан снова обнялись. Все звуки, окружающие их, — и звук морских волн, и звук качающихся от ветра сосен, и звук гудков кораблей как будто исчезли из их мира. Они утонули в бесконечных радостных ласках, страстно упиваясь дыханием друг друга.

— Я все время думал, что вот заработаю и увезу тебя подальше отсюда. Но ты бы знала, как нелегко заработать деньги.

— Где ты был?

— Был в Ёсу, был и в Пусане, был даже и в Гунсане, грузил корабли.

— Настрадался же ты.

— Ты тоже. Как я хотел тебя видеть, даже до слез.

— А я не плакала. Хотя я и хотела тебя видеть, слез не было.

— Потому что ты меня больше не любишь, — Хандоль зарыдал, содрогаясь от горького плача. Выплакав все то, что накопилось за долгую разлуку, он спросил: — Слышал, что твой муж был в тюрьме, это правда?

— Угу. Откуда ты знаешь?

— Шпионил. Муж еще и наркоман вдобавок?

— Угу. Да к тому же еще полнейший идиот.

— И все равно ты с ним будешь жить?

— Не хочу.

— Если не хочешь, то как до сих пор с ним жила? — ревниво произнес Хандоль.

— А что мне было делать?

— И дальше с ним жить будешь?

— Не знаю, лучше умереть.

— Ты ж жила с ним до сих пор, спала даже…

— С ума сошел! О чем ты говоришь! Не знаешь ты ничего.

— Что не знаю?

— Что мой муж… — Ённан прикрыла рот и захихикала.

— Что?

— Мой муж — того … этого… Хы-хы-хы.

— Что ты все хохочешь-то? Только нервируешь меня.

— Мой муж — и не мужик вовсе. Хы-хы-хы. Тьфу, смешно даже. Он ни разу не спал со мной, — Ённан не стерпела и громко рассмеялась.

— Что?!

— Да импотент он! Я тебя только и знаю, и не вру ни капли, — страстно проговорила Ённан.

— Правда? — Хандоль грубо притянул к себе Ённан.

Задыхаясь от объятий, от запаха своих тел, они смотрели друг на друга, а потом упали на траву.

В порыве своей страсти, словно обезумевшие, они катались по земле.

— Хандоль поправил волосы Ённан и обнял ее:

— Как мне хочется плакать, Ённан.

Ённан положила свою голову на грудь Хандоля.

— Мне тоже, если бы ты знал, как я скучала по тебе.

— Может, хватит так дальше жить, а? Может, бросимся в море?

— Страшно!

— Тебе страшно умереть со мной?

— А зачем нам умирать? Ты будешь зарабатывать, а я буду жить вместе с тобой. Разве так нельзя?

Хандоль вложил в рот сигарету и поднес к ней зажженную спичку. Его густые брови нахмурились:

— Я уже все перепробовал, все, кроме воровства. Ничего не выходит. Невезучий я, что поделаешь. Я и в карты играл, и торговал, и прислуживал, все равно ничего не скопил. Когда шли затяжные дожди, совсем работы не было, пришлось даже несколько дней голодать. Хотел и руки на себя наложить, чуть было не повесился. Но решил перед смертью тебя повидать, вот и пришел в Тонён.