Пак Кён Ри - Дочери аптекаря Кима

— Как же я могу знать? Бунсун сказала, что впервые его видела. Ты сегодня ночью пойди и перебей ему ноги. Где это видано, чтобы замужнюю бабу соблазнять!

Гиду глубоко вздохнул и сказал:

— Соблазнителя Хандолем зовут.

— Что?! Что ты сказал?

— Хандоль соблазнил Ённан.

— Ты э-это… правду говоришь?

— Правду.

— А откуда ты знаешь-то?

— Пять дней назад я встретил его в пивном доме на набережной.

Услышав эти слова, Ёнок подняла голову:

— Хандоля?

— Да, Хандоля, — по лицу Гиду проплыла странная улыбка. Он смеялся над самим собой.

— Значит, вы пять дней назад приехали в Тонён?

— Угу… — уклончиво ответил Гиду, так и не посмотрев в сторону Ёнок.

Глаза Ёнок наполнились слезами. Она взяла спящего ребенка и дала ему грудь. Как бы она ни старалась не выдавать своих чувств, руки ее сильно дрожали.

Все трое, храня глубокое молчание, переживали разные чувства. Ханщильдэк сидела как потерянная. Ёнок смотрела на сосущего грудь младенца. Широкоплечий Гиду возвышался над ними угрюмой скалой.

— Нет, нет! Так больше нельзя! — замотала головой мать. — Если б Ённан была не замужем… но сейчас совсем другое дело… — Мать, монотонно бубня, качала головой, но никто и не собирался ей возражать. На самом же деле, сама себе задавая вопросы и отвечая на них, она пыталась хоть как-то приободриться.

Так понемногу спустилась ночь. Все такой же неподвижный, Гиду посмотрел на Ёнок:

— Иди домой.

Ёнок молча собрала детские пеленки, посадила дочку на спину и попрощалась с матерью. Прошла несколько шагов и остановилась. Постояла некоторое время и повернулась к дому, обращаясь к Гиду:

— Вы придете вечером?

— Посмотрю еще, — выдавил сквозь зубы Гиду и отвернулся.

Пухлые губы Ёнок перекосились и задрожали. Она развернулась и, словно насильно выталкивая себя на улицу, бросилась прочь.

Вслед за служанкой Бунсун по темной тропинке тяжело шагали Ханщильдэк и Гиду, от котрого сильно пахло водкой. После ухода Ёнок он куда-то вышел и, когда окончательно стемнело, вернулся изрядно подвыпившим, распространяя вокруг себя запах алкоголя. Пройдя мимо казарм Себёнгвана, выйдя через узкий переулок между зданием суда и храмом Погодан, они сразу вышли к северным воротам и стали подниматься на холм крутой дорогой, вдоль которой теснились домишки, покрытые соломенными крышами. Их путь едва освещал слабый свет из окон.

— Ай-го, задыхаюсь. Давай передохнем немного, — сказала Ханщильдэк и села прямо на землю в переулке. У нее сильно кружилась голова. Она вспомнила, что с самого утра ничего не ела. Ханщильдэк не плакала и особо не переживала, как раньше, но она за весь день так ни разу и не подумала о еде. Гиду стоял около нее и рассеянным взглядом смотрел в пустоту. Около дома, у которого они остановились, на ветру, покачиваясь, словно в танце, и волнуясь, как море, стояла плакучая ива. Гиду еще не протрезвел, и по его телу пробегала мелкая дрожь, как от холода.

— Еще далеко? — спросила Ханщильдэк.

— Да. Надо подняться еще выше, — ответила Бунсун.

Ханщильдэк встала и, тяжело вздохнув, произнесла:

— Ну, тогда пойдем.

Все трое, уставшие от крутого подъема, молча отправились дальше. Вдруг залаяла собака и громко заплакал ребенок, так, как будто его кто-то ударил.

— Ах ты, маленький нахлебник. Меня, что ли, съесть захотел?! Ну, нет у меня ничегошеньки! Заткнись же! И зачем только ты родился? — пронесся в темноте раздирающий душу визгливый голос женщины.

В мутном сознании Ханщильдэк ясно всплыл образ хромой женщины, которую она видела у подножия гор Ёнхвасан. Оба голоса голодающих женщин слились воедино и словно пронзили сердце Ханщильдэк.

«Мне гораздо лучше, чем им… намного лучше», — как во сне бормотала себе под нос Ханщильдэк.

— Все. Пришли. Я вас оставлю, — указав на какую-то хижину, сказала Бунсун.

— Да. Иди. — Ханщильдэк попыталась собраться с мыслями.

Гиду сверлящим взглядом посмотрел на старую деревянную калитку, затем обернулся к теще и сказал:

— Вы первые проходите.

В доме было необычно тихо, словно в нем никто не жил. Ханщильдэк решительно толкнула калитку, но та не открылась, тогда она умоляюще посмотрела на зятя. Гиду пнул калитку что было силы, и та с треском распахнулась. Несмотря на это, в доме так ничто и не выдало признаков жизни. В доме было только две комнаты, и ни в одной из них не было света. Бесшумными тенями Ханщильдэк и Гиду проникли во двор. Ханщильдэк снова умоляющим взглядом посмотрела на зятя. Но Гиду, всегда такой бодрый и решительный, тут почему-то не сдвинулся с места.

— Ённан! — громко крикнула Ханщильдэк.

Ответа не последовало.

— Ённан! — снова закричала она.

— Кто там? — наконец послышался сонный голос Ённан.

— Это я, — низким голосом ответила мать.

— Ай-гу! — вскрикнула Ённан.

В комнате что-то упало. Было трудно сказать, что она искала, одежду или спички. Кто-то чиркнул спичкой, и окно, обтянутое бумагой, осветилось, и в нем отразился силуэт нагой Ённан, державшей керосиновую лампу. Рядом с ней мелькнула обнаженная мужская фигура. Обе тени, метаясь из угла в угол, собирали одежду и в спешке натягивали ее на себя. Гиду, кипя и задыхаясь от ярости, не мигая, следил за происходящим. Сквозь зубы у него вырвался грудной стон. Крайне смущенная увиденным в окне, Ханщильдэк повернулась в сторону Гиду, и в этот момент дверь комнаты отворилась.

— Это вы, матушка? — недовольно произнесла Ённан.

— Ах, ты, бестыжая! — бросила Ханщильдэк и прямиком направилась в комнату.

В комнате, забившись в угол, сидел, опустив голову, Хандоль.

— И ты зайди, — обернувшись, Ханщильдэк дала Гиду знак войти.

Ённан и Хандоль в испуге подняли головы, но завидев Гиду, снова опустили. В слабом свете керосиновой лампы было видно, как бились сердца у застигнутой врасплох парочки. Низкий потолок мешал Гиду выпрямиться во весь рост, и ему приходилось сутулиться. По всей вероятности, в течение нескольких лет стены хижины не красили, и повсюду по стенам были видны кровавые следы раздавленных клопов. Изможденная Ханщильдэк, упав на пол, обратилась к Хандолю:

— Что делать-то будем?

Ответить было нечего.

— Я к тебе обращаюсь, неблагодарный негодяй! На что ты вернулся?

Хандоль одними губами пробормотал:

— Виноват, не смею и глаз поднять.

— Ты поступил хуже всякого зверя, не знающего благодарности. Когда твой отец Джи Соквон принес тебя младенцем, завернутым в одни пеленки… я, я сжалилась над тобой, накормила своей грудью и воспитала. Хоть по происхождению ты и слуга, я воспитала тебя, как своего собственного сына. Боже мой, как же ты неблагодарен! — Ханщильдэк достала платок и вытерла слезы. — Если бы не ты, разве наша Ённан жила бы так, как сейчас? Ты только посмотри, во что ты ее превратил… красавица, но такая несчастная… Сердце мое разрывается, когда вспоминаю прошлое, но что старое ворошить… Ты, как вор и разбойник, снова соблазнил ее, не посмотрел на то, что она вышла замуж! Ты зверь в человечьей шкуре. — Поначалу Ханщильдэк говорила тихо, но постепенно гнев завладевал ею. Через некоторое время она все-таки сумела совладать с собой и произнесла: — Прошу тебя, ничего никому не говори и, пока не расползлись слухи, покинь скорее Тонён. Ты без труда женишься, появятся дети, и будешь жить счастливо. Прошу тебя, забудь Ённан. Вот-вот выйдет из тюрьмы Ёнхак, если он застанет вас вместе, он никого не пощадит. — После чего обратилась к Ённан и, взяв ее за руку, сказала: — Пойдем!