Пак Кён Ри - Дочери аптекаря Кима

Бывают люди, превращающие жизнь в сцену для греховных наслаждений, блуда и запоя, но эгоистичный аптекарь всю свою жизнь твердо хранил себя в чистоте и был до бесконечности равнодушен к остальному миру. Теперь же, когда его разваливающаяся плоть давала о себе знать, чувство вины за свой эгоизм и равнодушие к людям не давали ему покоя и угнетали гораздо больше, чем блудного сына. Мог ли он надеяться теперь на то, что кто-нибудь поддержит его в последние дни? Если раньше аптекарь тщательно оберегал свое гордое одиночество и даже наслаждался им, то сейчас, оставшись совершенно один, стал крайне его страшиться.

Он еще не был готов к переходу в другой мир. Временами он вспоминал свою мать, покончившую жизнь самоубийством. Удивлялся, как ей хватило смелости наложить на себя руки. Несколько раз он и сам был искушаем желанием покончить с собой, но в тот момент он начинал ощущать полное отвращение к своей ущербности и неспособность расстаться с жизнью.

— Несчастные…

В последнее время все чаще это слово стало слетать с его уст. Слишком поздно он начал испытывать сострадание к своей жене и дочерям. Борющийся с самим собой, аптекарь обнаружил иное «я», ради которого он потратил всю свою жизнь впустую и теперь глубоко об этом сожалел. Ким стал подсчитывать то, что останется после него. Ничего. Состояние и долги были равноценны. Все без остатка уже давно перешло в руки Джон Гукджу. Аптекарь с грустью и сожалением думал, что для семьи его образ навсегда сохранится как одиноко сидящий в своей комнате отец.

Служанка внесла стол с ужином.

— Вот уже и солнце село, — сказал Ким.

— Да, стемнело, — согласилась служанка и вышла.

Аптекарь отпил один глоток теплого супа миёк-гук [52] Миёк-гук — суп, сваренный из морских водорослей. и отодвинул стол. Взгляд его задержался на бутылке вина, но, подумав о своем больном желудке, он сдержался.

Около полуночи вернулась выпившая Сочон. Можно было догадаться, что выпила она специально, чтобы избежать разговора с аптекарем.

— Вы только посмотрите! Неужели я такая хорошая, что вы снова пришли ко мне?! — Глаза Сочон раскраснелись, по заплетающемуся языку можно было понять, что она достаточно выпила. — А что вы сделали для меня? Мне надоело жить с холодным, как лед, мужиком. Если бы вы хоть немного любили меня, то я бы тоже могла ответить вам любовью… Если уж вас любят, то почему вы не отвечаете? Посмотрите на легендарного Ён Чангока, соблазнившего восьмерых женщин, потому что он был способен на это! А вы? Вы любите только себя самого. Да, кто вы такой, черт возьми?! Вечно сидите, как старый пень. А мне что делать? Смотреть на вас? Но я же человек из крови и плоти!

Ким молча смотрел на неё, ломая спички.

— Я достаточно намучилась. Если б вы жили безбедно, как раньше…А теперь что от вас осталось? Я же привязана к вам своей симпатией и преданностью, и это мешает мне жить для себя. Хотя я и продажная женщина, я была рядом с вами не из-за того, что хотела заполучить ваши деньги.

Сочон закурила. Водка развязала ей язык, и она высказала Киму все, что у нее накопилось на сердце.

— Я понимаю твои чувства. С завтрашнего дня я больше не приду к тебе, — продолжая ломать спички, тихо произнес Ким.

— Разве я сказала, что не хочу вас видеть? С самого начала нашего знакомства вы ни каплей души своей не поделились со мной. Что я не так сделала, скажите вы мне, наконец?!

По правде говоря, Сочон хотела порвать отношения с аптекарем, но будучи доброй душой, не могла этого сделать. Банкротство Кима приносило ей не меньше страданий, чем ему самому. По словам Сочон, ей все труднее становилось терпеть бессильного и беспомощного аптекаря. Ее молодой плоти было в тягость проводить все время со стареющим мужчиной, поэтому сейчас она ухватилась за последнюю надежду и решила обвинить Кима в равнодушии к ней, чтобы раз и навсегда порвать с ним. Но делая это, она осознала, насколько она слаба как женщина.

Этой ночью аптекарь Ким заявил, что больше никогда не придет к ней. Хотя до этого Сочон искренне желала расстаться с ним, когда она получила желаемое, то не смогла удержать слез, — так грустно ей было вспоминать дни, проведенные вместе с Кимом. Ей было нестерпимо жаль его.

— Зачем, зачем вы так говорите? Почему не можете ответить на мой вопрос? Есть ли у вас ну хоть самая малость любви ко мне, или нет? Скажите только это.

— После стольких встреч могла бы и появиться… — горько усмехнулся Ким. — Я сильно сожалею о том, что ничего не оставил тебе в память о наших встречах.

Сочон раскаялась, что поступила с ним так жестоко, и заплакала. Она прекрасно знала, что раз аптекарь сказал, он так и сделает. Она мучилась угрызениями, что оттолкнула от себя разорившегося больного Кима.

Утром, когда он проснулся, Сочон рядом уже не было. Та же служанка подала ему воды для умывания и сказала, что хозяйка ушла на рынок. Немного погодя Сочон вернулась. Лицо ее было бледно, как смерть.

— Что случилось?

Сочон некоторое время без слов смотрела на Кима, потом закрыла лицо руками и разрыдалась.

— О-хо-хо… Как жаль, как жаль! Ваша жена была такой доброй женщиной…

Подрагивая вагонами и извиваясь, словно гигантский железный змей, пассажирский состав неспешно продвигался между гор. То, что называется бесконечностью, в этом мощном движении под металлический ритм перестука колес приобретало какой-то жизненно важный смысл.

Погрузившись в это равномерное звучание, в вагоне третьего класса, откинувшись на спинку сиденья, неподвижно, с закрытыми глазами, вот уже который час ехала Ёнбин. Она даже не пыталась открыть глаза, чтобы посмотреть на часы или на то место, где она проезжала.

Рядом слышались пересуды пассажиров:

— Эти китайцы такие нечистоплотные! Жарят лепешки на пыльной плите, а потом заворачивают их и едят вместе с грязью. А вот богачи — совсем другое дело, тут уж…

— А корейцы, думаешь, лучше?! Они бьют рикшу по щекам, не говоря уж об оплате за проезд. В то же время больно видеть, как те же корейцы возят у себя на спине япошек…

— Ну, корейцы не все же такие! Таких простофиль еще поискать надо…

«Наверное, сейчас все горы окрасились осенними желтыми и красными красками, на соломенных крышах деревенских домов рассыпаны на солнце красный перец и тыквы, а дети лакомятся кукурузой», — так мысленно представляла себе Ёнбин осенний пейзаж. Этот промелькнувший в сознании осенний вид не всколыхнул в ней ни единого чувства. Она погрузилась в созерцание иного зрелища.

Как отдельные кадры, перед ней стали проплывать, одно за другим, различные видения. Некоторые были последовательны, некоторые возникали внезапно и тут же исчезали. Ёнбин не вникала в их суть. Как безучастный зритель, она продолжала смотреть эти картины, как драму, одно действие за другим. Но одно зрелище, она не могла объяснить отчего, показалось ей уж очень сюрреалистичным, созданным по каким-то новым театральным канонам. Мрачные краски, гнетущее ощущение, тьма и еще более темное, потрясающее воображение солнце, шум волн, лица и снова лица… Самый последний эпизод промелькнул как раз перед зданием кинотеатра «Бумин».