Ван Мэн - Средний возраст

Ревя мотором и сотрясаясь, «джип» взобрался на перевал. Лицзячжай, такой родной и в то же время неузнаваемый, привольно раскинулся в тихой горной долине. Людской поток ручейками стекал к Западному откосу. Там скоро начнется митинг по реабилитации секретаря партячейки. Взгляд Тяня остановился на могильном холмике у откоса, холмике, окруженном стройными, крепкими соснами и кипарисами, которые отбрасывали на него свою тень. Когда он увидел жертвенную пищу и венок из белоснежных цветов, его глаза увлажнились.

«Люди! Запомните этот урок! — кричало сердце Тяня. — Кровопролитие неизбежно, чтобы победить врага, но мы зачастую оплачиваем кровью собственные ошибки! Не забывайте об этом!»

Перевод С. Торопцева

Стоит задеть струны сердца, и они звенят долго…

Могла ли я, сорокалетний заместитель заведующего орготделом окружкома, представить себе, что сегодня, двадцать лет спустя после тех событий, зазвенит одна из струн моей судьбы?! И уж тем более трудно было представить, что это столь резко перевернет мою жизнь.

Как-то зимним вечером 1978 года, поужинав, я просматривала апелляционные материалы, которые по обыкновению захватила с собой из канцелярии. Когда начался стимулированный ЦК партии пересмотр дел невинно осужденных, апелляции пошли лавиной. За полгода работы в орготделе я совсем выбилась из сил. Эти свидетельства страданий заставляли думать о трагических судьбах товарищей, и неимоверная тяжесть ложилась на сердце. Так хотелось разом решить все проблемы. Но в отделе к моему рвению относились холодно и даже с усмешкой. Это, говорили товарищи, есть «проявление незрелости», «горячка новичка, незнакомого с оргработой». А больше всех издевался мой муж — У Яо, заместитель секретаря окружкома, ведавший оргработой. Он шутливо уподобил меня практиканту в больнице, до смерти напуганному обилием больных.

Насмешки задевали меня за живое, и я зло огрызалась. Работаю, говорю, недавно, пока не очерствела. Но пререканиями не решить проблем, и материалы с моими резолюциями оседали на чужих столах.

В этот вечер мне было не по себе. За окном валил снег, по стеклу беззвучно скользили снежинки, опускались на подоконник, и мне казалось, что город весь заметен снегом. Муж уехал на юг подлечиться, дочь куда-то пошла делать уроки — зачем топить пустую квартиру? Мельтешившие снежинки казались мне такими же холодными, как и отношение коллег к работе. Я вспомнила о них, потом о муже. Эти люди — его выкормыши, и я прекрасно понимала, что заставляет их подкалывать меня. Да, впрочем, и я сама — не более чем мужняя жена в орготделе. Что значит мое мнение? Важно, какую позицию занимает секретарь У Яо. Не раз я задумывалась над этим, и всегда мне становилось не по себе.

Итак, сижу я, тупо уставясь в досье, как вдруг раздается стук в дверь. Я откликнулась, но, когда дверь приоткрылась, увидела лишь черную тень и снежинки, летящие с пальто.

— Кто там? — позвала я. — Входите!

В квартиру легкими шагами вошла девушка. Это была Чжоу Юйчжэнь, она ведала в плановой группе окружкома вопросами техники. Из «поколения, прошедшего купель», как говорила она сама, то есть до тридцати. Ее лишь недавно перевели к нам. А ее отец занимал пост в аппарате ЦК. У Яо когда-то служил у него в подчинении, и мой покойный отец тоже знавал его, вот она и заделалась частой гостьей в нашем доме, куда приходила запросто, как к себе. Несмотря на техническое образование, она любила рассуждать о политике. А уж начав, так порой резанет по проблеме, которой все стараются избегать, так все разложит по полочкам, что оппоненты прикусывают языки и предпочитают переводить разговор на другие темы. Над У Яо, над нашей работой она издевалась постоянно — мы-де «слепые рабы инструкций», «рыбы во льду». При виде печально пустой книжной полки она всякий раз поражалась скудости и однообразию нашей духовной жизни и язвила: а еще мните себя выше других, чужие судьбы решаете! Да, эта девушка заметно отличалась от всех.

Поначалу муж встретил ее с энтузиазмом, но потом постепенно охладел, она, говорит, сверх меры либеральничает, этакий опасный уклончик, и лишь пост отца Чжоу удерживал его в рамках показного радушия. Я же, напротив, отнеслась к ней тепло, и в ее прямоте мне порой виделась собственная тень — такой и я была в ее годы. С мужем мы мало о чем беседовали, влача жизнь бесцветную и унылую. Такая семейная атмосфера вполне подходила к нашему дому — он был большой, просторный и порой очень холодный. Периодами на меня накатывала тоска, и тогда тянуло к людям вроде Чжоу Юйчжэнь — поболтать хотя бы просто ни о чем.

Вот такой и застала она меня сегодня. Я обрадовалась ее приходу, помогла снять пальто, усадила на диван. Однако она повела себя как-то странно. То всегда плюхалась на диван, раскрасневшаяся и ехидная, тут же находила какие-то животрепещущие темы — и только держись! Сегодня она была другой: не просидев на диване и секунды, вскочила, воскликнула: «До чего же холодно!», вновь набросила пальто, прошлась по комнате, повернулась и, словно впервые увидев, смерила меня своими глазищами с головы до ног.

Вес это поставило меня в тупик.

— Что означает твой взгляд? — спросила я.

Криво усмехнувшись, она покачала головой. Мое удивление возросло.

— Что-нибудь случилось?

— Я тут в командировку ездила, — наконец выдавила она. Налила воды и со стаканом в руке вернулась к дивану. — Была в Тяньюньшань — Заоблачных горах!

— Где? В Заоблачных горах? — изумилась я. — Ну, и что же?

— Долгая история! — Она попросила меня сесть и, бросив быстрый взгляд, спросила: — Вы ведь там бывали?

Я кивнула. Двадцать с лишним лет назад… Но откуда она знает? Она лишь таинственно улыбнулась.

— Понимаете, я столкнулась там с удивительным человеком и его еще более удивительной женой.

— Что же в них удивительного?

— Я с трудом поняла его, — ответила Чжоу Юйчжэнь. — То ли он герой, то ли предатель — или, как у вас в отделе любят говорить, некий неисправимый элемент. Как посмотреть.

— Зачем ты так? — возразила я. — Все ведь можно довольно точно оценить! В каждом человеке всегда главенствует что-то одно.

— Оценить, — хихикнула она. — А по каким критериям? Пусть ваш завотделом мне их перечислит! У «банды четырех» были свои, бандитские критерии, у вас — свои. И у меня свои.

— Так ты полагаешь, у нас с тобой разные критерии? — засмеялась я. — Впервые слышу!

— Конечно, разные! — зазвенел ее голос и взвились вверх густые брови. — В ненависти к «банде четырех», в борьбе с их бандитскими критериями мы, возможно, и едины, но далеко не обо всем можно это сказать.