Йозеф Кадлец - Повести

— Мы, собственно, ровесники с Некольным. Франта, пожалуй, на год старше, — начал Эда, опустив глаза. — Тогда он был еще любителем. С тех пор прошло больше десяти лет. Я был в форме. Мне не было равных. Я выступал за наш клуб, а Франта — за Боксерский клуб на Смихове. Может быть, ты видел его на фотографиях. Франта на всех рингах мира в красной майке с белыми буквами «БКС» на груди…

Они вышли на освещенную Водичкову улицу, в вечерние часы она была многолюдной и шумной.

— Должна была состояться встреча наших клубов, ну и наш поединок с Франтой, мы оба выступали во втором полусреднем весе. Франту тогда прозвали «чешская молотилка», мурашки по коже пробегали у всех, кто знал, с какой быстротой колошматят противника его кулаки…

Они остановились у дома в лесах, где на четвертом этаже снимали комнату.

— Если бы я посвятил себя боксу, как Франта, то не снимал бы теперь койку в этом доме, — произнес Эда как-то мрачно. Казалось, желание продолжать задушевную беседу у него пропало.

— Но все-таки что же случилось? — не унимался Людвик. — Ведь встреча закончилась вничью?

— Выигрывал по всем параметрам я, — сказал Эда, когда они уже поднимались по лестнице к себе в квартиру. — Но заинтересованные люди сделали свое дело — и судьи в конце концов подстроили ничью. Фифти-фифти. Весь зал аж взвыл — рев, свист, шум…

И он опять замолк, теперь уж окончательно, возможно, потому, что сказал, с его точки зрения, больше, чем нужно, а может быть, не хотел вдаваться в подробности. Людвику ясно было одно: если бы Эда не был столь замкнутым и скрытным, он о многом мог бы поведать. А тот, кто делится с кем-либо самым сокровенным, облегчает душу и испытывает приятное чувство общения с тем, кто с интересом внимает ему.

Как Людвику хотелось бы, чтобы он понял это!

У инженера Дашека в тот вечер было необыкновенно шумно.

Когда Людвик и Эда вошли в комнату и включили свет, им бросилось в глаза, что у стола нет стульев. Их, видно, забрал сосед для своих гостей. Кроме того, из-за закрытой двери доносились довольно громкие голоса, щелканье карт, возгласы, смех.

Было уже поздно, и Людвик сразу же стал готовиться ко сну. Эда немного помедлил, но потом тоже постелил себе.

— Не знаю, удастся ли заснуть при таком шуме, — проговорил Эда. — Если такое будет повторяться, придется подыскать другую квартиру.

Дверь распахнулась, и из прокуренной комнаты, как из густого тумана, к ним вывалился молодой плешивый мужчина в полосатом костюме и, даже не извинившись, пробежал к двери, вероятно торопясь в туалет. Но вдруг замер на полушаге и воскликнул:

— Привет, Эда! Я не знал, что ты тут живешь.

— Это мой коллега Ремеш. — Эда представил его Людвику. — Работает вместе со мной на Харватовой улице. Он тоже наш, из инструментального цеха.

— Не желаешь с нами сгонять партийку? — предложил Ремеш Эде. — Нам не хватает одного. Ты играешь в дурака?

Эда задумался. Ему, видно, очень хотелось спать. Он и в прошлую ночь не выспался.

— Подумай, — сказал Ремеш, — я сейчас вернусь.

Было слышно, как в соседней комнате открыли окно, чтобы проветрить помещение. Игроки ждали, когда подойдет партнер.

— Пожалуй, попробую, может, в картах повезет, — спокойно проговорил Эда и предложил Людвику: — Пошли вместе. Посмотришь, а то и сам сыграешь.

Итак, вместе с Ремешем они пошли к Дашеку. Тот приветствовал их с подчеркнутой любезностью и тотчас же предложил им по рюмочке сливовицы.

— За встречу. — Он моментально опрокинул рюмку. — Вкусна, а? Своя, домашняя, шестидесятиградусная…

Комната была очень узкой, окно выходило во двор. Два кожаных кресла, круглый столик, торшер, освещавший только столик; в полутемной части комнаты — диван, служивший кроватью, старый шкаф и низко подвешенная полочка с книгами и журналами.

Дашек и Ремеш удобно развалились в креслах, третий игрок, темноволосый, остриженный под ежика мужчина с низким морщинистым лбом, даже не потрудившийся представиться, сидел на стуле, взятом из проходной комнаты. Другие стулья служили им в качестве подставок для сигарет, пепельниц, рюмок, тарелок с колбасой и огурцами, так как на столе все это не помещалось, к тому же на нем играли в карты. По всему было видно, что они собираются тут не впервые и что каждая вещь у них уже имеет свое определенное место.

Эда сел, достал из кармана горстку монет, положил на кон, и игра началась. Вначале ему не везло. Едва сдадут карты, как он, заглянув в свои, сразу же откладывал их в сторону и говорил, что ему нечем играть. Тогда он, как и Людвик, сидел и смотрел. Но потом вдруг воспрянул духом, потому что дело пошло на лад. Ясно было: играть он умеет. Но и остальные партнеры были опытными игроками, они играли азартно, сосредоточенно. И тут уж игра пошла вовсю — кто кого…

Людвик не разбирался во всех тонкостях игры и судил о ходе ее только но тому, какой у кого был выигрыш.

— Не желаешь сразиться с нами? — спросил Эда у заскучавшего Людвика.

Он как раз сдавал карты, и на столе лежало довольно много денег.

Хотя Людвику не очень хотелось играть, он не отказался. Но Эда проиграл, и деньги Людвика разделили между собой остальные картежники.

— Не повезло тебе, — горько усмехнулся Эда.

Эде и дальше не везло. Выигрывал Ремеш. Но счастье картежника преходяще. Оно улыбалось то одному, то другому, не согревая никого радостью полной победы.

Людвик не выдержал и потихоньку вышел из комнаты. Хотя все заметили его исчезновение, и прежде всего Эда, но никто ничего не сказал: они втянулись в игру, их только она и занимала.

Людвик улегся на кровать, но он долго еще слышал приглушенные голоса, хлопанье картами по столу, возгласы. Наконец мглистая вуаль сна прикрыла его. Однако сон был беспокойным, тревожным: довольно часто открывалась то одна, то другая дверь, то у кого-либо под воздействием выпитой сливовицы прорезался голос. Любой, даже слабый звук гулко отдавался в ночной тишине.

Утром Людвик и Эда сидели за столом и завтракали — пили горячий чай и ели хлеб с салом. Эда осунулся, лицо серое, уставшее, глаза сонные. Еще бы, он уже вторую ночь недосыпал.

— Ну как, выиграл? — поинтересовался Людвик.

— Нет, — пробормотал он. — Всякое было, и выигрывал, и проигрывал. В общем, фифти-фифти. Но я должен был выиграть…

— Стоило из-за этого не спать целую ночь?

— Не стоило. Только разве можно было все предвидеть заранее?

Человек, приехавший в большой город из провинции, волей-неволей оказывается песчинкой в пустыне или каплей в безбрежном океане. И если бы даже он изо всех сил противился, все равно вынужден был бы подчиниться иным порядкам, нежели те, к которым привык, другим правилам игры, нежели те, какие сам себе представлял. Не легко привыкать ему к булыжной мостовой, к воздуху, пропитанному тяжелыми испарениями, к толпам людей, снующих вокруг него и преграждающих путь. Человек задыхается, мучается, тоскует о вольных просторах, о лесной тишине, о спокойствии вдали от шумной толпы. Но город безжалостен, бесчувствен, он заставляет человека приспосабливаться к нему, подчиняться его воле.