Пол Теру - Отель «Гонолулу»

Один из сыновей Булы как раз играл на подъездной дорожке.

— Деда, ты куда?

— В город.

— Когда вернешься, деда?

— Никогда.

Можно и так решить проблему — удрать от нее. Тебя нет, и проблемы нет. Идеальное решение. Так Бадди поступал всю жизнь.

Покинув свой дом на северном берегу, оставив семью, подобно крабу, сбрасывающему с себя панцирь со всей налипшей на него живностью, Бадди по пути в Гонолулу с трудом подавлял в себе яростное желание вытолкнуть из машины и Мизинчика. «Или развернуться и сбросить мою околе с обрыва». В длительной поездке Мизинчик невыносима: молчит и то и дело фыркает, подергивая носом. Что за болячка вынуждает ее все время сопеть и моргать, точно крыса?

— У тебя так бывает с женой, что она ни с того ни с сего замолчит и не отвечает на вопрос? — поинтересовался он.

— Сплошь и рядом, — ответил я. Милочка не любила болтать и, заслышав «Давай просто поговорим», сразу ощетинивалась, отчего я чувствовал себя идиотом. Вопросы ее раздражали, молчание успокаивало. Быть может, дело в среде, где она росла? На Гавайях принято не говорить, а бормотать и хрюкать. А может, Милочка просто не знала, что отвечать. В машине она общалась со мной так: повернется спиной и читает вслух знаки, проплывающие за окном: «У Зиппи. Офис Макс. Тако Белл. Биг Бургер. Дракон Тату. Парковка строго запрещена».

— Сколько вы не разговаривали — самое долгое? — продолжал Бадди.

— Пару дней.

— Можешь себе представить — у нас с Мизинчиком это тянется уже две недели. И при этом она все время сидит со мной в одном доме!

Однако «сидеть с ним» в огромном доме и сидеть рядом в машине — не одно и то же. В доме у Мизинчика имелась отдельная комната с ванной, она часто ела в одиночестве, склонившись над тарелкой и выставив локти. Ехать с ней в одной машине, по словам Бадди, — пытка. Он едва сдерживался, чтобы не наорать на нее, да боялся: опять укусит.

Когда они разместились в хозяйских апартаментах отеля «Гонолулу», стало еще хуже. Бадди начал догадываться, что допустил тактическую ошибку, оставив дом своей сварливой семейке. Хотя по меркам гостиницы люкс был роскошный — спальня, гостиная, встроенная кухня, холл, сдвоенная веранда, — Бадди томился, как в тесной клетке. Несколько дней спустя он сказал:

— Раньше я не проводил так много времени наедине с Мизинчиком.

— И как оно?

— Как будто пес меня сожрал и покакал с утеса.

В большом доме он болел, полеживал. Нет, операция явно не удалась — Бадди сделался слабым, зависимым, нетерпеливым, надменным. Он бежал из дома и здесь, в хозяйских апартаментах, уверился, что помрет, если не избавится от Мизинчика. В темном мерцании ее глаз, в ее холодном презрительном молчании он читал: Мизинчик желает его смерти.

— Найди мне комнату с видом на море.

Я поместил его в номер 509, где когда-то жил и трудился плотник Миранда, любовно отделывая свой гроб, а скрип и скрежет его инструментов в комнате этажом ниже звучали, как звуки любовной игры. История Миранды превратилась в одну из легенд отеля. Из комнаты был виден кусочек моря.

Бадди и часа не провел в номере 509. Задыхаясь, он позвонил мне:

— Пришли Мизинчика с кислородом.

Голос его звучал так, словно кто-то схватил его за шею, сдавил горло. Явилась Мизинчик, таща за собой кислородный баллон. Как только дыхание наладилось, Бадди отослал ее прочь.

— Не могу с ней в одной комнате!

За всю свою жизнь, сказал Бадди, он никогда не жил в таком тесном помещении. На северном берегу даже сплетничали о его длиннющем обеденном столе, о размерах спальни, о постели «кинг-сайз», о широкоэкранном телевизоре и большом кресле. Его личный стакан вмещал пинту водки с тоником, пепельницей служила миска для кавы с Фиджи. Он и не думал раньше, что отель «Гонолулу» так мал, ворчал Бадди.

— Вскрой эту комнату, — распорядился он и уточнил свой приказ: пусть снесут стену и сделают не номер, а этаж владельца отеля, чтобы Бадди мог занять побольше места и устроиться отдельно от Мизинчика. Строители оценили работу в пятьдесят тысяч долларов, отделка и интерьер обошлись бы еще в двадцать. Бадди поручил мне наблюдать за работами, которые грозили поглотить не только мое время, но и полезную площадь пятого этажа. Ради его прихоти нам предстояло пожертвовать тремя самыми комфортабельными номерами.

— Ты уверен, что хочешь именно этого? — осторожно спросил я.

— Какие варианты?

— Отослать Мизинчика домой. Нанять сиделку. Жить на воле.

— Как это я сам не додумался?

Он послал своего адвоката Джиммерсона потолковать с женой. Джиммерсон, крупный, хлопотливый, примчался на его зов и уединился с Мизинчиком в люксе, куда Бадди больше не заглядывал. Бумаги уже были подготовлены.

— Я хотеть присматривать за мой муж, — упорствовала Мизинчик. Яростно втягивая голову в плечи, скрежеща зубами, она словно уменьшалась в росте, съеживалась.

— Он просит развод, — пояснил Джиммерсон.

— Никогда!

— Он готов предложить вам денежную компенсацию.

— Сколько?

— Десять тысяч долларов.

Мизинчик промолчала. Эта сумма превосходила ее ожидания, но тут она заподозрила, что Бадди еще богаче, чем она думала. Выросла она в хижине, работала в баре, пока не повстречала Бадди, жизнь ее была полна опасностей и несчастий. Она столько всего должна была скрывать от мужа, что сама не помнила, о чем рассказала ему, о чем промолчала. К тому же многое из того, что она поведала, было неправдой. Она рассчитывала построить свое будущее здесь, на Гавайях, но порой бывает проще взять деньги и уйти.

— Я хотеть быть американка.

— Это можно устроить.

— И двадцать.

— Десять здесь, десять когда вы вернетесь в Манилу.

Она кивнула.

Когда Джиммерсон сообщил об этом Бадди, тот пришел в восторг: он опасался более серьезных запросов. Перестройка этажа обошлась бы значительно дороже.

Мизинчик успокоилась — то ли удовлетворенная окончательностью этого решения, то ли это был очередной перепад настроения. Она тихо сидела в хозяйском люксе, и Бадди отважился вернуться. Присутствие Мизинчика уже не так раздражало его, зато жена различала малейшую перемену в тембре его дыхания и, не дожидаясь указаний, спешила на помощь. Когда Бадди с трудом засасывал воздух, теряя сознание, не в силах и слова вымолвить от удушья, возле него всякий раз появлялась Мизинчик с кислородом, неся ему жизнь.

Беспомощно распластавшись в кресле-каталке, которое он предпочитал постели, Бадди поднимал лицо навстречу жене. Она надевала ему маску, закрывавшую нос и рот, садилась рядом и следила, как он втягивает в себя кислород и постепенно приходит в себя. Вот он продышался, лицо уже не такое бледное. Речь возвращается к нему, он снимает с себя маску и просит: