Пол Теру - Отель «Гонолулу»

— Хочу посмотреть Тадж-Махал. Пирамиды. Панамский канал. Драконью пагоду, — снова нес он свое, никого не слушая, ни на кого не глядя. — Большое кругосветное путешествие, посмотреть все зараз. Есть такие туры. Круиз по Южным морям. Ревущие сороковые.

Даже в отсутствие Лайонберга мы в отеле говорили о нем.

— Ты ведь бывал в Африке? — спрашивал меня Бадди.

— Я жил там.

— Лайонберг туда собирается.

Кеола сказал мне, что Лайонберг заказал ему отдельную оранжерею для орхидей, очень сложную, с тройным скатом на крыше, с опрыскивателями и автономным климат-контролем.

— Тут говорят про ваш домик для орхидей, — намекнул я Лайонбергу при очередной встрече.

Он не услышал меня. Уставившись в пустоту, поднося к губам стакан, он сказал:

— Слыхали, богатые японцы кончают с собой, зажав шелковый галстук от «Эрме» в дверце «Мерседеса». Задыхаются где-нибудь на обочине.

Я не сразу нашелся, что сказать. Теперь Лайонберг смотрел прямо на меня, словно ожидая моей реакции на столь нелепый способ самоубийства. Наконец, я пожал плечами и пробормотал:

— Очень печально.

Его постоянные визиты после прежних, редких и церемонных, казались и странными, и утомительными.

— Теперь медом занимается Кекуа, — к чему-то сказал он. В нем клокотала энергия, одержимость всевозможными планами граничила с гениальностью. Он вернется на материк, займется виноделием в долине Напа, вложит деньги в компьютеры, будет жить на яхте в Марина-дель-Рей, нет, на ранчо в Монтане.

Может, все это были пустые мечты, но на них расходовались вполне реальные деньги. Лайонберг так погрузился в свои замыслы, что не мог обдумывать их на ходу. Присаживаясь то за рабочий стол в кабинете, а то и за столик в баре «Потерянный рай», он названивал, заказывал доставку по почте: костюмы от Армани, обувь от Феррагамо, сверкающие побрякушки и безделушки из «Шарпер Имидж». Вдруг он увлекся изделиями из титана: «Этот металл переживет ядерную зиму. Из него делают реактивные истребители». Он приобрел титановые часы «Омега», титановые очки от солнца, титановые клюшки для гольфа, даже велосипед из титана.

— Им сноса не будет.

А мне-то какое дело?

Заметив, должно быть, тень недоумения на моем лице, Лайонберг тут же сказал:

— Хочу стать писателем. Что это за жизнь?

— Кошмарная жизнь, когда пишется. Когда не пишется, еще хуже.

— Займусь этим в Мексике. Обзаведусь домишком в Сан-Мигель-де-Альенде, заодно выучу испанский. Буду рисовать, кататься на велосипеде для поддержания формы.

Еще он планировал гурманский тур по Италии, экскурсию по петербургскому Эрмитажу, научиться играть на фортепьяно и отбивать чечетку, изучать астрономию в Калифорнийском технологическом. Планы, планы — он обсуждал их со смаком.

— А любви вы отвели место в своем будущем? — спросил я.

Этот вопрос он расслышал.

— Я знавал многих красивых женщин. Все мои жены были прекрасны, — вздохнул он. — Но как уродлива бывает красивая женщина, когда она обидит тебя, сделает что-нибудь плохое. Да, у нее по-прежнему идеальные формы и правильные черты лица, однако от нее просто смердит. Видели вы эту девушку, Рейн?

— Бадди рассказывал о ней.

— Она собирается замуж. Я в восторге. У нее будет ребенок, — он и впрямь говорил довольным, немного покровительственным тоном. — Я готовлю ей восхитительный подарок.

Восхитительный подарок новобрачной — еще один замысел наряду с прыжками с парашютом, коллекционированием масок с реки Сепик [62] Маски с реки Сепик — ритуальные маски туземцев Папуа — Новая Гвинея. , поисками новых экземпляров для собрания нэцкэ. А еще он мог бы увлечься виндсерфингом: «Я же еще не стар. Поеду на реку Колумбия, лучший серфинг в мире. Обзаведусь партнершей».

— Конечно, взять хоть меня, — подхватил Бадди. — Мизинчику всего двадцать четыре года. Это лучший секс в моей жизни. Потому что она психованная.

Лайонберг засмеялся. Бадди выпил в тот вечер больше обычного. Я уставал от экспансивности Лайонберга, от всех его планов, столь подробных, что мне приходилось все время напрягать внимание: то он в Мексике несется верхом на велосипеде с учебником испанского языка в руках, то собирает гроздья винограда или, глядишь, уже взмыл в небеса на воздушном шаре. Лайонберг пожертвовал губернатору изрядную сумму на перевыборы, но при этом заставил его выслушивать всевозможные прожекты — планы Лайонберга охватывали и будущее штата Гавайи. Почти каждый вечер он являлся в бар, и мы следили за ним, словно загипнотизированные, как за человеком, начертившим карту будущего и изрекающим пророчества.

День-другой его стул в баре оставался пустым. Это уже было непривычно. Выждав еще денек, мы сообщили в полицию. Несомненно, на это Лайонберг и рассчитывал. Его нашли на крутой горной дороге, в стороне от шоссе Пали, рядом с его дорогущим автомобилем: он захлопнул дверь со стороны пассажира, защемив свой галстук, и удавился. Записки не было.

На очередном мальчишнике (переехав в отель, Бадди стал собирать свою хуи еженедельно) Бадди заявил, что ему холодно, да что там — он просто окоченел. Мы все, Бадди и его друзья, сидели в «Потерянном рае». Никто не ответил на эту реплику, один-два человека что-то промычали — слишком уж мы удивились. Стояла самая жаркая неделя года, сезон «Кона», наступающий в середине августа, когда влажный тропический воздух колеблется так лениво, что даже не колыхнется маленький флажок на крыше гостиницы. Над Вайкики стоял вой кондиционеров — они словно пытались добавить обороты, но из них не исходило ничего, кроме шума и затхлого воздуха. У нас сломалась система охлаждения, я как раз дожидался человека из «Гавайского снега», который должен был ее починить, но об этом я, само собой, говорить не стал.

— Ноги точно лед, — жаловался Бадди, — а руки — пощупайте мои руки!

Никто не отважился щупать его руки. Вид у Бадди был больной, лицо потемнело от прилива крови, должно быть, его мучила лихорадка. Но чтобы мерзнуть? Свыше девяноста градусов тепла [63] 32° по Цельсию. , влажность на уровне девяноста процентов, жаркие улицы Гонолулу провоняли прелым запахом бензина и мусора. На крыльях и капотах автомобилей пульсировал, точно норовя взорваться, раскаленный металл. Словно полог накренившейся палатки, над нами нависло низкое небо, посеревшее от вулканической пыли, занесенной из действующих вулканов Большого острова. Воздух горчил от жары, дверные ручки в отеле стали липкими — постояльцы хватались за них, не выпуская из рук мороженого. Над проезжей частью сгущались лиловые, ядовитые на вид выхлопные газы. Серфингисты не ловили волну. Волн в такие дни обычно не было: ленивая, усталая пена ложилась на кромку берега и тут же впитывалась в горячий песок, заставлявший босоногих туристов приплясывать, гримасничая от боли. На горизонте покрывшееся налетом небо смыкалось с неподвижным морем — выглядело так же аппетитно, как перекипевший суп. Вода затянулась мутной пеной, словно в океане кто-то принимал теплую ванну. Перегрелись даже никогда не потеющие японцы.