Пол Теру - Отель «Гонолулу»

— Налей мне.

Врач предупреждал: ни капли спиртного. Даже дети ему делали замечания, изводили его, я и то осмеливался протестовать. А Мизинчик молча поднималась, подходила к встроенному бару, смешивала большую порцию водки с тоником, добавляла кубики льда и приносила стакан Бадди:

— На, папочка!

— Не уходи, — говорил ей Бадди. Он чувствовал себя лучше, легкие наполнялись кислородом, кровь — алкоголем. Толкая руками колеса, он подъезжал вплотную к жене.

Мизинчик следила за ним взглядом, стоя перед Бадди в шортах и футболке с надписью «Локал Моушн Гавайи», похожая на маленькую девочку, на его дочку — лицо худое, зубы выпирают, большие темные глаза и костлявые ступни.

— Снимай одежку, — приказывал Бадди.

Мизинчик подчинялась — медленно-медленно.

— Все снимай! — настаивал Бадди.

Пальцами ноги она подцепляла с полу трусики и бросала их на стул, где уже лежали шорты.

Эта субтильная девушка была его женой. За двадцать тысяч долларов он добился от нее согласия уйти. Когда она уедет, он останется в хозяйских апартаментах совсем один, без женщины.

— Танцуй для папочки!

И она танцевала, сгибая руки и ноги, тело как палка, все впадины отчетливо проступали в вечернем сумраке, а Бадди вновь задыхался — от похоти. Она замечала перебои в его дыхании и, танцуя, подносила ему баллон с кислородом.

Она танцевала перед ним голая, а Бадди смотрел на нее, смотрел, пока снова не начинал задыхаться, и тогда она снова, приплясывая, подносила ему кислород.

— Вернулись к первоосновам, — сказал он мне, всасывая в себя воздух, как какое-нибудь морское животное. — Вот он, мой…

— Брак?

— С позволения сказать.

Много лет Ройс Лайонберг покидал северный берег лишь раз или два в месяц, чтобы наведаться в отель «Гонолулу» и угоститься у Пи-Ви «Бадди-бургерами». Теперь он зачастил к нам что ни вечер — не за едой, за выпивкой, — так что перемены в его жизни были для всех очевидны. Он всегда звал меня. Этот человек, прежде столь сдержанный, замкнутый, теперь вел себя откровенно до агрессивности. Повернувшись к чересчур накрашенной соседке в баре, он заявлял:

— Вы на енота смахиваете! — и это не в шутку, а злобно, точно она нарушила какие-то правила.

Записной выпивоха в баре превращается в своего рода председателя. Лайонберг не общался с людьми, а произносил бесконечные монологи, которые, слегка их отредактировав, можно было бы превратить в литературу. Я было польстился, но быстро отказался от этой идеи — тем более что мне нравился телеграфный стиль его историй, похожая на скелет графика:

— Сестры Шаттер. Знаменитые близняшки. Прославились совместными выступлениями. Мерл умерла, Берд утратила популярность. Она покончила с собой.

Другая история: человек по имени Сирил Данклин (Лайонберг непременно наделял своих персонажей именами) предавался сексуальным фантазиям в телефонных разговорах со своей первой любовью, Ламией, которую после выпускного бала ни разу не видел. Их отношения зашли гораздо дальше секса по телефону, это были именно отношения, включавшие в себя самые пылкие любовные акты. Наконец они не выдержали, встретились, неуклюже-торжественно выпили по чашечке кофе и расстались. С тех пор они не звонили друг другу. Они встретились, и на этом их отношения оборвались.

— Энди Вукович был моим близким другом.

Если рассказчик предваряет свое повествование подобными словами, всегда ожидаешь худшего.

Так вот, этот Энди любил свою жену Линетту, но особенно пылко и наглядно эта любовь проявлялась, когда Энди ей изменял и чувствовал себя виноватым. У него длился затянувшийся роман с некоей Ниной, пока та не обнаружила, какую нежную страсть Энди питает к жене, и не бросила его. Лишившись своей тайной услады, Энди сделался требовательным и придирчивым, он почти не выходил из дому — к чему? — и стал по-собачьи предан Линетте, которая, в конце концов, не выдержала его навязчивости и тоже его оставила.

— Наверное, так должно было быть, — подытожил Лайонберг. — Если прожить достаточно долго, наступает такой момент, когда все начинает повторяться. Ты знаешь, что уже делал и то, и это, причем точно таким же образом. И этого человека ты встречал раньше, и этими вещами владел. Ты не можешь увидеть или услышать ничего нового, живешь в кошмаре постоянных узнаваний. Нет интереса, нет аппетита, ничего не хочется. Эти повторы говорят тебе, что жизнь кончена, ждать больше нечего. Ты можешь заранее предугадать, что скажет этот мужчина, эта женщина, ты то зеваешь, то визжать готов, потому что знаешь, чем все это кончится.

Тем не менее Лайонберга прямо-таки распирало от идей.

— Я купил беговую дорожку, — похвастался он.

— Это еще не значит, что вы куда-то продвинулись, — поддразнил его я.

Он не засмеялся, даже вроде бы и не расслышал моих слов. Человек, склонный произносить монологи, становится невосприимчив к юмору. Начав пить, Лайонберг съежился, стал меньше ростом, бледнее, болтливее и как-то убедительнее, чем в свой гурманский период. Лицом и осанкой он теперь напоминал маленькую землеройку. Он громко огласил ближайшие свои планы: круиз вдоль побережья Аляски, заказать за год вперед лучшие места на Концерте Тысячелетия Элтона Джона, приобрести таймшер в Сен-Барте, проехаться по стране в эксклюзивном электромобиле. Все эти замыслы подразумевали немалые расходы.

Однажды вечером миссис Банни Аркль, дама из высшего общества, заглянула к нам в отель в поисках Бадди.

— Замечательная женщина, — отозвался о ней Лайонберг. — Я знавал двоих ее мужей. Мне бы следовало жениться на ней, право, следовало.

Через Бадди эти слова дошли до миссис Банни Аркль, и она зачастила к нам вечерами, когда в баре появлялся Лайонберг. На губах ее играла оживленная манящая улыбка.

Лайонберг больше не обращал внимания на вдову, но мне втолковывал:

— Мы составим отличную парочку. Что с того, что у меня пропало всякое желание? Она тоже вышла из этой поры — впрочем, когда бабе за шестьдесят, она только о сексе и думает.

Наконец миссис Банни Аркль махнула на него рукой — дескать, всем Лайонберг хорош, только не разобрать, когда он трезв, когда пьян. Услышав это, Лайонберг только плечами пожал, а потом вдруг спросил меня, не надоедает ли мне каждый чертов день подряд делать одно и то же. Я сказал, что не стану отвечать на столь оскорбительный вопрос. Я и в самом деле был задет.

— Вы больше не слагаете свои стихи? — Он слышал, что я был писателем.

— Скорее, сам разлагаюсь.

— Не смейте так говорить! — прогневался председатель пьянки. Когда шутку приходится объяснять, ирония обращается против самого шутника, ведь в глубине души подозреваешь — никакая это не шутка.