Пол Теру - Отель «Гонолулу»

— Какого только дерьма я тут не насмотрелся, — говорил Бадди. — Ты вообразить себе не можешь, сколько я выслушал этой гавайской чуши! Это в сто раз хуже, чем та чушь, которой грузили меня индейцы-пайюта, когда я рос в Неваде.

Гавайцы злы на всех и притом безъязыки, не могут толком объяснить, что их так разозлило, а от этого злятся еще пуще… Говоря об этом, Бадди и сам разошелся еще пуще.

— Приходят ко мне за подачками. Никому и в голову не придет предложить: «Заплати мне, и я вымою твою машину, что-то сделаю у тебя в гостинице». Нет, подавай, и все.

Живут на пособие, получают талоны на продовольствие, требуют вдобавок бесплатной кормежки и утверждают при этом, что терпеть не могут правительство США и пусть-де их оставят в покое. Отдайте нам отчие земли, и мы продадим их под казино!

— Они куда больше американцы, чем я, — ворчал Бадди. — Любят рождественские развлечения, и пиво, и футбол с баскетболом, и выпускные балы в школе. Главное событие года — январский Суперкубок. Им выгораживают место для парковки на берегу, и они смотрят матчи, сидя в машинах. Все их национальные герои — либо футболисты, либо эстрадные певцы, как этот Братец Из.

И Бадди продолжал ворчать. Расписывая гавайцев, в особенности Братца Иза, он рисовал, разумеется, собственный портрет.

Пи-Ви оглох на одно ухо и ходил скособочившись, шаркая одной ногой, склонив голову набок и приложив палец к больному уху. Он выговаривал «пасифический» вместо «специфический», «пвекасно» и «пвоблема». Чтобы он услышал, собеседнику приходилось кричать. Тем не менее Пи-Ви «пвекасно» разобрал критику Бадди в адрес Братца Иза: его глухота подчинялась неким законам этики, от его слуха никогда не ускользала несправедливость. Братец Из обладает сладчайшим голосом и поет самым звучным фальцетом, какой только бывает на свете, так говорил Пи-Ви. Он потомок королей, доказательство тому — его объемы и умение держать себя.

— Нечего толковать про гавайских аристократов, — разворчался Бадди (Мизинчик везла его через холл гостиницы в кресле-каталке). — Гавайцы королевских кровей — по большей части геи, блондины, вылитые хаоле или и то, и другое, и третье, вместе взятое. Все похваляются, что они али-и, как будто происхождение что-то значит.

— А разве нет? — удивился Пи-Ви.

— Только для европейских придурков! — рявкнул Бадди.

Пи-Ви, пасифический пацифист, улыбнулся и подождал, пока Бадди не укатит прочь на резиновых шинах инвалидного кресла. Пи-Ви напоминал мне кого-то близкого из моей прежней жизни, только я не скоро сообразил, кого именно. Он был добр, великодушен, заботлив, больше всего на свете любил делать людям приятное. Это тоже казалось знакомым. Мне было с ним легко.

После долгого пребывания на Гавайях и поездок по тихоокеанским островам Пи-Ви частично лишился слуха, лицо его стало одутловатым, покрылось пятнами — признак сдающей печени, — один глаз не видел, а ростом он был невелик: Роз к восьми годам уже догоняла его. Будучи поваром, он постоянно пробовал свою стряпню, в особенности — кокосовый торт со сливками, а потому чересчур располнел. Ему сделали коронарное шунтирование, позаимствовав вену из ноги, и теперь, когда Пи-Ви поднимался по лестнице, икру сводило судорогой. Он никогда не жаловался. Ему было около семидесяти пяти, но он не казался старым и больным, поскольку всегда был ясен и бодр, а недомогание считал естественным спутником преклонного возраста. Он свыкся с ним: «Многим приходится гораздо хуже». Легкий, веселый человек, он рано вставал, с готовностью помогал мне, хвалил, когда я меньше всего этого заслуживал, делясь со мной собственной жизнестойкостью.

Общение с ним, как и с другими здоровыми духом людьми, шло мне на пользу: я черпал в этой дружбе силы и надежду на будущее.

Проработав несколько лет бок о бок с Пи-Ви, я понял наконец, кого он мне напоминал. Как и у Леона Эделя, у Пи-Ви было много общего с моим отцом: никогда не унывал, не ворчал, избегал конфликтов, улыбался не формальной, а искренней счастливой улыбкой. Рядом с ним я чувствовал себя точно так же, как рядом с отцом, а отца я очень любил. Я начал относиться к Пи-Ви по-сыновнему и был вознагражден: сходство между ним и отцом стало усиливаться. «Я — дуб подгнивший», — говаривал мой отец под старость. Спустя несколько лет после его смерти я научился различать его качества во многих добрых стариках — они беседовали в той же манере, что и он, сглаживая острые углы, щедро предлагая свою дружбу. Но под его кротостью таилась такая сила, которая помогла мне постичь смысл Нагорной проповеди.

Пи-Ви не противоречил Бадди ни в глаза, ни за глаза — лишь заметил мимоходом, что, даже если Бадди отчасти прав, он знает не всю правду. Гавайцы бывают так же хороши или плохи, как любой другой народ.

— Прежде, когда Бадди был молод и весел, он любил общаться с туземцами, знал местную музыку, — вспоминал Пи-Ви. — Мы играли ее по вечерам, на закате, Моми танцевала перед ним хулу. Как Бадди хорошо жилось — счастливее его не было человека!

Пи-Ви тоже был когда-то женат на местной женщине.

— Я чувствую к ним много алоха, — сказал он, прибегнув к ходовому гавайскому обороту. Задумываясь над историей островов, он расстраивался: — Эти люди жили здесь, когда мы пришли. Это их страна. Они — канака маоли. Если кто этого не понимает, он ничего не понимает, — говорил Пи-Ви. — Вот почему история так печальна.

Самым прекрасным зрелищем на земле он считал хулу на закате дня и говорил, что любая женщина становится прекрасной, когда танцует хулу, как бы она ни выглядела в другие минуты. Он говорил, что сама эта музыка сладостна, даже такие банальные напевы, как «Прекрасные руки хулы», совершенно изумительны, а когда зрители начинают во весь голос выкрикивать припев, у него мурашки бегут по коже.

Ему нравились гавайские изделия — калабаши, деревянные миски для поя, старинные рыболовные крючки, примитивные с виду, но обдуманно и тщательно выполненные. То, что мы принимаем за груду камней, было раньше алтарем, и, когда разглядишь это, начнешь догадываться, как важен был сам алтарь и все вокруг него, поймешь, почему его водрузили именно на этом месте. Когда-то и Бадди чувствовал это. Чтобы это понять, нужно быть счастливым, а когда поймешь, станешь еще счастливее.

Пи-Ви верил, что Кеола обладает шестым чувством. И пусть Бадди прав, и Кеола тащит кое-что из гостиницы — мыло, шампунь, как-то раз щетку, а порой пепельницу или стакан, — это пустяки, гораздо важнее, что Кеола всегда говорит правду: спроси его насчет украденных вещей, и он охотно признается: «Ну да, это я уволок».

— За вором можно уследить, — говорил Пи-Ви, — за лжецом не доглядишь.