Пол Теру - Отель «Гонолулу»

Как часто я слышал те же слова из уст отца? Мне казалось, Пи-Ви послан мне для того, чтобы я чувствовал: мой отец не совсем умер. Видя его двойника в гавайском поваре, я меньше горевал. Я убедился, что даже здесь, на островах, так далеко забравшись от дома и постарев, я остаюсь частью великого жизненного цикла, и отец мой — по-прежнему рядом со мной. Пи-Ви отчасти заменял мне отца; это облегчало боль, приносило утешение.

Только счастливый человек может понять, что лучшее на Гавайях — сами гавайцы, говорил Пи-Ви, их нынешняя жизнь и история народа — воинов, мореходов, рыбаков, музыкантов, любовников. Их легенды столь же величавы и фантастичны, как и классические мифы, полны гигантов и демонов, волшебников и сказочных существ.

Сегодня Гавайи — словно красивая, но расколотая чаша из дерева коа: о ее красоте можно судить по обломкам, а некоторые даже пытаются, без особого успеха, восстановить из осколков целое. Достойные, но тщетные усилия: слишком много мелких щепок, а кое-какие фрагменты и вовсе потеряны. Даже если б удалось сложить чашу, это был бы всего-навсего склеенный из кусочков деревянный сосуд, хрупкая реликвия прошлого.

Иногда по ночам, когда ресторан закрывался, я наблюдал, как Пи-Ви сидит на кухне, склонившись над столом для разделки мяса, и словно украдкой читает книгу, косясь на страницы здоровым глазом. То были книги Джеймса Миченера, Роберта Льюиса Стивенсона. Однажды я увидел у него в руках свою книгу.

— Что это ты за нее взялся?

— Это пвекасно!

Я растерялся. Мой отец тоже читал мои книги как бы украдкой, одним глазком, не зная, что и сказать о них, как соединить в своем уме автора скабрезного романа с тем молодым человеком, каким он представлял себе своего сына. По-видимому, проблема озадачивала и Пи-Ви; тем не менее, дочитав книгу до конца, он никак не изменил своего отношения ко мне, был все так же точен и справедлив. Он вообще был добр к людям. О его порядочности я мог судить по тому, что с гавайцами он всегда обходился, как с друзьями. Я ценил людей, которые, видя во мне безвестного чужака, не злоупотребляли своим преимуществом. Мне нравилась анонимность — это помогало точнее распознавать окружающих.

Какое-то время спустя Пи-Ви сказал мне:

— Коли ты можешь так писать, зачем работаешь в гостинице?

— Эту книгу я написал задолго до того, как приехал сюда.

— И что?

— Здесь я ничего не пишу. Не уверен даже, смогу ли.

Это его не смутило.

— Сразу видно, ты справишься, — сказал он.

«Свазу», говорил он, «спавишься». Глухота вызвала дефект речи, который придавал его словам акцент всеведения.

— О чем мне писать?

— Столько всего. Никто не написал правду («пвавду») о Гавайях. Никто не видит ее. Бадди уже не видит, слишком волнуется из-за своих болезней. Гавайи — это не только пляж, это все вместе, даже проститутки («пвоститутки»).

— Ты так добр к местным жителям, — сказал я.

— Я сам местный. Я был женат на девушке с Таити с татуировками. Мы были очень счастливы. Я работал поваром в ресторане в Коне. Она познакомила меня с гавайками, а позднее я женился на одной. Мы все были друзьями. Они — хорошие люди. Если наблюдать со стороны, никогда не узнаешь их, но, если получше с ними познакомиться, ты все поймешь.

— Все говорят о гавайцах по-разному.

— Потому что они могут быть тем, чем ты захочешь, чем угодно: если ты считаешь их подонками, они будут тебя ненавидеть, если полюбишь их, они будут твоими друзьями.

— Так что же, они — отражение нашего к ним отношения?

— Можно сказать. — Он призадумался на минуту, а потом продолжал: — Я не стану идеализировать гавайцев, но мне неприятно слышать, как Бадди их поносит, потому что я знаю: на самом деле он так не думает, а от этого брань почему-то звучит еще грубее.

— Может, мне стоит написать о Бадди?

— Все собираются писать о нем, но никто не пишет. Журналисты брали у него интервью для «Адвертайзера», но всякий раз получалось что-то не то.

— «Бадди в раю».

— Это было когда-то раем. Это было прекрасно, я помню. До Пёрл-Харбора. До войны. Я был тогда ребенком. Конечно, теперь это больше не рай. Вот почему мне так нравится имя, которое ты дал бару — «Потерянный рай», ведь только былой рай может однажды стать для тебя адом. — Он помолчал и повторил вновь: — Вот почему Гавайи так печальны.

Я остался один и сперва обрадовался этому, поскольку втайне уже начал в эти поздние часы делать наброски будущих рассказов — осторожно, чувствуя себя глупо и неуверенно, словно человек, пытающийся восстановить отношения с былой возлюбленной и страшащийся отказа. В гостинице было тихо, бар, наконец, закрылся, музыку выключили, бассейн был пуст, зеленовато-синяя поверхность воды бросала отсвет на стены. Как только последний пьяница вышел из бара, я спровадил Трэна домой, но вскоре пожалел, что остался один и у кошмара, который я пережил, не было свидетелей, кроме меня.

Сперва я услышал голоса, доносившиеся из пустого лифта, — неразборчивые фразы, вероятно, гости болтали о чем-то своем, но я разобрал свое имя, сопровождавшееся безрадостным, однозвучным смехом, похожим на кряканье утки. Этот смех пристает к собеседникам, точно инфекция. Хуже всего было то, что я не расслышал шутку, вызвавшую такое веселье.

А потом отчетливо донеслось:

Он был якобы писателем!

Разве я говорил нечто подобное кому-то из постояльцев? Или кто-то узнал мое имя?

Валяет дурака и думает, никто этого не замечает , — это был уже другой голос, и снова раскаты смеха. Видимо, в комнате — несколько человек.

Может быть, речь шла вовсе не обо мне? Но тут раздалось более конкретное обвинение:

Если б не Бадди, он бы не получил эту работу. Никто не пожалеет, когда он уйдет.

Это, несомненно, относилось ко мне. Я и сам нередко думал об этом.

Еще один хаоле средних лет подцепил туземку. Она ему во внучки годится.

Оживленное хихиканье, неудержимое, переходящее в икоту, — так от души резвятся дети. Последняя насмешка задела меня больше прежних, затронула самое больное место.

Войдя в лифт, я нажал кнопку восьмого этажа, но в районе шестого смех усилился. Я надавил на «стоп» и вышел. Никак не получалось зафиксировать источник шума: вроде бы голоса доносились из одной комнаты, но, когда я приблизился к ней, они начали эхом отдаваться в другой. Наконец я проследил этот смех до той ниши в конце коридора, где располагалось три номера, и три двери с разными номерами выходили в коридор.

Кто-то прокричал:

Чего проще прикинуться писателем среди людей, которые не умеют читать!

Другая реплика попала в «яблочко»:

Прикрывает лысину своей бейсбольной кепочкой!

Мог ли я ворваться в номер, положить конец этому безобразию? А если бы я попал не в ту комнату? Беседа могла происходить за любой из трех закрытых дверей. Терзаясь стыдом и яростью, я вышел на служебную лестницу, поднялся пешком еще на два этажа, в свой номер, где давно спали Милочка и Роз, и всю дорогу мне слышались приглушенные раскаты смеха, эхом отражавшиеся от бетонных стен.