Ян Росс - Челленджер

– А чё? Войны я люблю. Какой понт в страсти без войны?! Одной едой да лабудой сыт не будешь. Но вернёмся к Жрице. Обоснуй-ка, пожалуйста, почему Поэтессу можно держать в рамках, а её нет?

– Илюха, пойми, если блюсти конструктивность, Жрица категорически исключается. Жрица слишком похожа на тебя, и затеять с ней поверхностную интрижку не получится. К тому же, она сильный персонаж и непременно превратится в Фурию, при попытке запихать её в трёхгранную пирамидку.

– Юнг тоже придерживается такого мнения?

– Увы, дорогой. Либо Жрица, либо твоя полоумная модель.

– Ясно. Ну что ж, вот мы и определились с троицей почётных финалисток: Домохозяйка, Поэтесса и Амазонка.

– Осталось только название придумать. Конструктивное блядство – грубо и громоздко.

Зной сменился ночной прохладой, и, выбравшись из шатра, мы устроились на шезлонгах под открытым небом. Шурик притащил новую бутылку, а в холодильнике обнаружился лёд.

– А что тут думать? Так и назовём – Троебабие!

– Не, "баба" – это вульгарно.

– Зато смачно и от души.

– Может Троежёнство?

– Кто о чём, а вшивый о бане. Do I really need to spell it out for you? [52]Троебабие и концепция брака – не-сов-мес-тимы.

– Учкуду-у-ук тры колодца-а! – внезапно заголосил Шурик. – Учкуду-у-ук…

– Ты чего?

– Тры колодца-а! – ухахатываясь, продолжает горланить он. – Защеты, защеты, на-а-ас от со-о-онца. Ты в пусты-ы-ыне спасы-ы-ытэльный круг, Учкуду-у-ук!

– Братишка, ты перегрелся?

– Это ж песня советская, – утирая слёзы, пытается отдышатся Шурик. – Учкудук – город в пустыне… как её там? А, во – Кызылкум.

– Учкудук в Кызылкум?

Мы снова начинаем давиться со смеху.

– Итак, модель "Учкудук"? – переводя дух, уточняю я.

– Ну да, отлично. И звучно, и символично. Колодцы олицетворяют… олицетворяют… источник наслаждэний, нэжности и вдахнавэния. Тры красывый женщина – тры пэрсик.

В полдень предпоследнего дня Шурик объявил, что время, отведённое на "ангажированность" в Burning Man исчерпано, и оставшаяся часть праздников [53]должна быть посвящена семье. Несмотря на уговоры повременить хотя бы до окончания основного события – церемонии сожжения статуи, он собрался и уехал ещё засветло.

За много часов до огненного ритуала народ со всех концов стягивался к центральной площади. К моему появлению выступление факельщиков сменилось коротким затишьем, и ночную мглу разорвал свист взмывающих фейерверков. Громадные ручищи Горящего человека начинают вздыматься, и по толпе пробегает восторженный ропот. Гул усиливается и, когда фигура замирает с триумфально поднятыми руками, новый сильнейший залп заволакивает свободное пространство. Мириады искр взметаются ввысь, и вопль многотысячной толпы сливается в протяжный ликующий рёв.

Гремит тревожная, насыщенная музыка и петарды нескончаемым потоком устремляются в небо, заполняя его ослепительным заревом. В беснующейся массе людей, плотно сомкнувшейся вокруг церемониального круга, возвышаются арт-кары, освещённые бликами всполохов, будто сказочные чудища, явившиеся на шабаш. Свист, крики и музыка сплетаются в нарастающий рокот. На долю секунды всё стихает, основание постамента вспыхивает взрывом, и в ответ эхом прокатывается приглушённый стон. Огненные шары рвутся вверх, набухают и лопаются, поглощая строение. Равнина озаряется светом, ошмётки пламени разлетаются в стороны, и на фоне звёзд вновь вырисовывается фигура Горящего Человека с простёртыми в небо руками. Вспышки вновь и вновь окутывают статую и первые языки огня юркими саламандрами карабкаются по брусьям пьедестала. Все умолкают и заворожённо смотрят, как пылает символ нашего братства.

Обуглившаяся балка с хрустом срывается вниз, снова поднимается гомон, и толпа принимается вытаптывать общий ритм. В небо взвиваются десятки искусственных смерчей и, змеясь, пляшут с нами вокруг пылающего Человека. Конструкция продолжает гореть, охваченная огненным шквалом, и, когда последние обломки рушатся вниз, вакханалия достигает своего апогея – рёв пламени и грохот смешиваются во всепоглощающий пронзительный звук.

Мы – племя, сплочённое экстатическим танцем. Первобытное, животное опьянение обрушивается на плотины сознания и разносит их в щепки. Я окунаюсь в забытьё и тону в нём, сливаясь с окружающими в дикую стаю. Столп пламени высится над головами. Почва гудит от нашей поступи. В воздух, клубясь, взметается пыль и превращается в плотную завесу, будто во время песчаного шторма. Природа внемлет голосу стаи, и огонь бушует в каждом из нас. Слившись в единую первобытную стихию, мы порождаем бурю, пустыня дрожит под нашими ногами, и Земля отбивает нам ритм.

На следующий день проводится заключительная церемония – сожжение Храма. Это происходит совсем иначе – без криков и воплей. Пятьдесят тысяч человек молча смотрят, как пылающие языки поглощают святилище. Огонь медленно расползается, охватывая внешнее кольцо башен, и, прибиваемый ветром, взбирается по подвесным мосткам на центральную пагоду. В тишине далеко разносится гул прожорливого пламени и треск ломающихся брусьев, от которого почти физически больно.

В глазах слёзы, а в них блики огня. С лиц, будто озарённых внутренним светом, спали маски и проступила истинная сущность. Цветок на пиджаке парня рядом со мной выглядит как медаль, а я бы каждому вручил орден. За то, что они прошли этот нелёгкий путь и создали то, о чём я даже не мечтал, сотворив мир, превзошедший все ожидания. Они – свои, и какое счастье наконец повстречать столько близких по духу людей. Они приняли меня таким, как я есть, в песке и пыли, с моим скептицизмом и комплексами и теми же масками. Приняли, отогрели и подарили счастье, веру и надежду.

Мне хочется остановить время и остаться тут. Я стараюсь запечатлеть в памяти эти лица. Смотрю и не могу насмотреться. Рядом тихонько поют, а там кто-то чуть слышно читает стихи. А у меня в горле застрял комок, но это слёзы благодарности, и я не дам им пролиться, я заберу их с собой. Сегодня сгорает мой Корабль спасения, но я обрёл нечто большее. Нечто, что пока ещё не до конца понимаю, и только предстоит осмыслить.

После сожжения Храма я собрался и тронулся в обратный путь. Протрясясь пару часов по просёлочной дороге, выбрался на автостраду, остановился на заправочной станции, и первым делом – вода, проточная, холодная, в неограниченных количествах, – вода. Я умылся и прополоскал глаза. Потом наелся, напился сладкой шипучей дряни и сижу, а передо мной заправка во всей своей бесстыдной омерзительности. Стойка с промасленными резиновыми шлангами, аляповатый козырёк, кричащий рекламный щит и закусочная с выгоревшим навесом из синтетического волокна. Всё искусственно ровное и тупое, в смысле – с пухлыми обтекаемыми краями.