В. Строгальщиков - Слой 3

– И этот народ потребует чуда – на меньшее он не согласится. И будет абсолютно прав.

– Молочные реки, кисельные берега? – Виктор Александрович со вздохом потянулся за сигаретой. «А я-то слушал...». Когда он дотянулся до пачки, то непроизвольно сделал кистью полувращательное движение, чтобы стал виден циферблат наручных часов.

– Вы торопитесь с выводами, – сожалеюще произнес Берестов. – Мы говорим о чуде духовном, способном заполнить гибельный вакуум, образовавшийся в душах миллионов русских людей.

– Россиян, -поправил его Слесаренко.

– Нет такой нации – россияне! – возвысил голос Берестов. – Есть русские люди.

– А как же насчет расхожей фразы: «поскреби любого русака – найдешь татарина»?

– Возьму на себя смелость утверждать, что эти рассуждения, мягко говоря, надуманны и злоумышленны. Подумайте сами, как могла действовавшая молниеносными набегами татаро-монгольская армия, пусть даже численностью в сто, двести тысяч воинов, ассимилировать многомиллионный народ? И вообще любопытно, почему в национальной чистоте и полноценности отказывают именно нам, русским? Есть истинные немцы, коренные итальянцы, стопроцентные французы, а нас нет? Между тем именно европейские нации, сравнительно небольшие по численности, на протяжении многих веков постоянно воевали друг с другом, оккупируя соседние территории вместе с женским населением. Русские же, напротив, не одну тысячу лет вели уединенный образ жизни, и к тому историческому моменту, когда они вступили в контакт с иными цивилизациями – и западными, и восточными, – русские уже генетически прочно сложились как нация. Таким образом, мы беремся утверждать (Слесаренко отметил это уверенное «мы»), что русский народ не только генетически один из самых чистых, но и один из самых породистых на планете. Минуточку, я уже знаю, какое слово вы намерены сейчас произнести: фашизм.

– Шовинизм, – снова поправил Берестова Виктор Александрович, и Луньков одарил его поощряющим взглядом.

– Давайте признаем для начала, что уже сама постановка вопроса вызывает почти рефлекторные обвинения в расизме, шовинизме, фашизме и так далее. Но мы спросим себя: почему? Почему забота о генетическом, а, значит, душевном, физическом и умственном здоровье нации вызывает столь негативную реакцию? И у кого именно? Ведь такая забота абсолютно естественна для любого полноценного человека, рассматривающего свой народ как продолжение самого себя, а не как некое «население», которое можно использовать в тех или иных целях. Так кто же обвиняет нас в шовинизме. Особенно сейчас, в ситуации повальной и всемирной русофобии! Простите, но человек, над головой которого все время размахивают дубиной, не просто имеет право – он обязан защищаться, бороться за свое выживание, несмотря на обвинения в великодержавном шовинизме. Разве не удивительно, что один из самых талантливых народов на планете, внесший неоспоримый вклад в мировую науку и культуру, живущий на самой богатой территории планеты, сегодня голодает, вымирает и подвергается непрерывному моральному и национальному унижению. Наконец, нас просто лишили имени собственного в своей родной стране, оставив лишь некое собирательное прозвище: россияне – ленивые и нелюбопытные, завистливые, бездарные, глупые, спившиеся...

– А разве мы другие? – пропел Луньков с издевательским недоумением.

– Нас хотели сделать такими, – сказал Берестов. – Но мы другие. И мы еще докажем миру, как он жестоко ошибался в нас.

– Изволите кофе? – возник за спиною Евсеев, и на сей раз Виктор Александрович был весьма недоволен этим лакейским вмешательством.

– Ну хорошо, – сказал он, тут же забыв про Евсеева. – А что дальше? Где же тот путь, тот спасительный выход, о котором вы ранее обмолвились?

Берестов потер двумя пальцами переносицу, отчего очки слегка запрыгали на его длинном унылом носу.

– Русский человек, – сказал он, – от природы доверчив, романтичен и религиозен. Религиозен не в плане исправного соблюдения церковных уложений и догм, здесь к нему масса претензий, а в категории духовной потребности некоего высшего судии, высшего смысла существования. Он задыхается в грязно-болтливой атмосфере чуждого ему парламентаризма, он не приемлет сердцем волчьи законы рыночной экономики. Русские хотят жить в некой волшебной державе, во главе которой стоит мудрый и добрый властитель, ниспосланный свыше, а вокруг него – лучшие люди страны: герои, творцы и мыслители, для коих превыше всего честь и служенье народу.

– Да ладно вам, Иван Алексеевич! – сказал Слесаренко. – Это же старая сказка, старая добрая формула: «православие–самодержавие–народность». И где вы возьмете царя? Поменяете лужковскую кепку на шапку Мономаха? Или призовете кого-то из заграничных третьесортных Романовых? Вас же просто засмеют. И господин Луньков один из первых.

– Но вы же знаете, сударь мой, – без улыбки произнес Берестов, – кто у нас всегда смеется хорошо.

Виденье было мне, – гуслярским тоном загудел Луньков, – явилися вдруг Минин и Пожарский...

– ...и повлекли несчастного на дыбу! – закончил фразу Геннадий Аркадьевич и потянулся к горлу депутата. «Шуты», – подумал Слесаренко, взглянул на молчавшего Берестова и вздрогнул, прочтя за стеклами очков то же самое притворное слово.

Он почувствовал нарастающее неудобство: весь день что-то пил, глотал, прихлебывал, – и в облегченьи пополам с неловкостью встал, извинился и покинул гостиную. Можно было воспользоваться туалетом в прихожей, совсем рядом, несколько шагов, но Виктор Александрович решил пойти к себе, туда, на «половину»: надо было разобраться в мыслях.

Ну хорошо, думал он, этот Берестов мне понятен. По меньшей мере, верен себе и не меняет убеждений: нечто похожее на сегодняшнюю лекцию Слесаренко уже читал в журнале, только без намеков на грядущее пришествие царя и не столь откровенное в плане русского национализма. Но Луньков, как он-то попал в окружение к Берестову! И этот рейнджер Геннадий Аркадьевич!.. Ведь там, за стеклами очков, читалось однозначно! Примкнули, вдруг почуявши струю? А, может, все наоборот? Быть может, это они призвали Берестова – нужна идея, некая духовная приманка, и не все ли им равно, как будут величать того назначенного ими человека, что будет издавать потребные указы: государь ли, президент или товарищ секретарь? И тот же Берестов: кому он нужен и кого сплотит – без денег, прессы и людей с оружием? И как все ловко складывается, как все притерто совпадает: и николаевские пограничные заслуги, и демонстративное лужковское неприятие всяческих нерусских олигархов, и православный внешний ренессанс, и даже сверхновый и тайный московский финансовый спрут по имени «Система», документы о коем подсунул ему хитрый флюгер Чернявский... «Бояре ставят нового царя...» А почему бы нет? Была же дума при царе, и были министерства, и люди были – тот же Столыпин или Витте... И был ли Стадии меньшим государем, чем Николай Второй? В конце концов, аристократия – власть лучших, а отнюдь не богатых и знатных, как нынче пишут в словарях, но кто же и как определит их, лучших, выделит их и приблизит? Опять голосованием? Спасибо, проходили. Нет, здесь тупик, так ничего не выйдет...