Аля Аль-Асуани - Чикаго

— Можешь принести лед?

Данана вмиг вернулся с кубиками льда и пустым стаканом. Сафват, наливая виски, сказал в оправдание:

— За долгие годы жизни на Западе уже вошло в привычку. Не могу есть, не пропустив стаканчик.

— Ваше превосходительство, у вас нечеловеческая работа. Вы вправе себе немного позволить.

Сафват ответил невозмутимой улыбкой и отпил из стакана. Поев с аппетитом, он собрался уходить. Данана проводил его до двери, где между ними состоялся короткий деловой разговор о планах на ближайшие дни. Данана продолжал смотреть шефу вслед, пока тот не скрылся в лифте, и, вздохнув, закрыл дверь.

Как в фантастических фильмах лицо героя меняет доброе выражение на злое, так менялись и черты Дананы, пока он шел по коридору. Когда он входил в спальню, глаза его уже метали искры. Он резко открыл дверь и застал жену лежащей на кровати.

— Как ты себя вела с ним! — закричал он громовым голосом.

— Это он не умеет себя вести, — спокойно ответила она. — Как он смеет являться в твое отсутствие?

— У него было ко мне чрезвычайное дело.

— Он мог оставить записку.

— Дело было срочное.

— Он мне не нравится.

— Да ты знаешь, кто такой Сафват Шакир?!

— Кем бы он ни был.

— Сафват Шакир — глава спецслужб при египетском посольстве. Самая важная персона. Важнее самого посла! Одним росчерком он может возвысить меня до небес или лишить будущего!

Марва посмотрела на него так, как будто видела впервые, и сказала:

— Какую бы должность он ни занимал, у него нет права являться в наш дом в твое отсутствие. И я не позволю устраивать у себя дома кабак.

— А я не позволю тебе сломать мне карьеру! Я тебя предупредил. Если в следующий раз, когда он придет, ты не будешь вести себя с ним как положено, между нами все кончено.

— Скорее бы уж, терпения моего нет! — Марва вызывающе посмотрела Данане в лицо.

— Как я ошибся, когда связался с такой глупой семьей! — закричал он.

— Я не позволю тебе оскорблять моих родных!

— Да это не оскорбление. Это констатация факта.

— Имей уважение!

— У твоего отца хаджи Нофеля какое образование?

— Мой отец не смог выучиться, но сделал все, чтобы дать нам лучшее воспитание и образование.

— Но сам-то он остался неучем.

— Мой отец, неуч, которого ты так презираешь, содержит твой дом.

Данана размахнулся и дал ей такую сильную пощечину, что она закачалась. Падая, она вцепилась в рукав его рубашки и прокричала:

— Бьешь меня?! Ни дня не буду с тобой жить! Давай мне развод! Сейчас же!

Прошло уже тридцать лет, но он ясно помнил события той ночи.

Он вынужден был оставить дежурство в больнице Каср аль-Айни и поехать за ней. Силы безопасности взяли Каирский университет в кольцо, перекрыв входы и выходы. От моста до ворот его останавливали на каждом кордоне, спрашивали одно и то же, и он давал одинаковые ответы. На последнем посту вышел офицер в ранге полковника, которому, судя по всему, все подчинялись. На лице усталость, движения нервные, жадно курит. Офицер прикурил от его сигареты и, проверив имеющееся при нем удостоверение врача, спросил:

— Что вам нужно, доктор?

— У меня здесь родственница. Я пришел забрать ее домой.

— Как зовут?

— Зейнаб Радван, экономический факультет.

Офицер посмотрел на него опытным взглядом, убеждаясь, что он говорит правду, и сказал:

— Советую поспешить. Мы их предупреждали, чтобы разошлись, но они стоят на своем. С минуты на минуту мы получим приказ применить силу. Тогда их жестоко изобьют и арестуют.

— Прошу Вас, Ваше Превосходительство, примите во внимание их молодость и то, что они протестуют ради будущего своей страны.

— Мы тоже патриоты Египта, но мы же не устраиваем демонстрации и погромы!

— Ну, Ваше Превосходительство, Вы уж отнеситесь к ним по-отечески.

— Какое там по-отечески! Я подчиняюсь приказам! — громко ответил офицер, словно пытаясь перекричать сочувствие внутри себя.

Офицер отошел на два шага назад, подал рукой знак, и солдаты расступились, освобождая дорогу. В университете было темно. Стоял пробирающий до мозга костей январский холод. Он застегнулся на все пуговицы, спрятал руки в карманы пальто и прошел вдоль здания, обклеенного плакатами и стенгазетами, которые в темноте невозможно было прочитать. Он различил лишь большой портрет Анвара Садата, курящего кальян. Сотни студентов сидели на газонах и лестницах: одни дремали, другие курили и разговаривали, третьи распевали песни шейха Имама. Чтобы отыскать ее, ему понадобилось время. Она стояла у актового зала и что-то бурно обсуждала с группой студентов. Подойдя ближе, он окликнул ее, она повернулась и закричала ему в своей горячей манере, которую невозможно было забыть:

— Привет!

— Ты устало выглядишь, — кратко ответил он.

— Я в порядке.

— Я хочу, чтобы ты пошла со мной.

— Куда?

— Домой.

— Ты пришел, чтобы отвести меня за руку к мамочке? Хочешь, я вымою ножки, выпью молочка, она уложит меня в постель, укроет одеялком и расскажет сказку на ночь?!

После этой насмешки ему стало понятно, что задача стоит нелегкая. Он посмотрел на нее с укором и строго сказал:

— Я не дам тебе погубить себя!

— Это мое дело.

— Чего именно ты добиваешься?

— У нас конкретные требования. Мы не разойдемся, пока их не выполнят.

— Думаешь изменить мир?!

— Мы изменим Египет.

— Египет не изменить одной демонстрацией.

— Мы говорим от имени всего народа.

— Хватит иллюзий. За воротами люди ничего о вас не знают. Офицер сказал, что вас арестуют.

— Пусть делают, что хотят.

— Хочешь, чтобы солдаты избили тебя и протащили за волосы по земле?

— Я не брошу своих товарищей, что бы ни случилось.

— Я боюсь за тебя, — прошептал он с тревогой.

Она посмотрела на него с усмешкой, медленно развернулась и возобновила разговор со своими друзьями, перестав его замечать. Какое-то время он стоял на том же месте, наблюдая за ней. Потом рассердился и ушел, сказав себе, что эта сумасшедшая ему не пара, что если они поженятся, их дом превратится в арену боевых действий. Она упряма, горда и относится к нему без уважения. Он предупредил ее, но она продолжает валять дурака. Пусть солдаты изобьют ее, пусть проволокут за волосы по земле и лишат чести. С этого момента он ни капельки не будет ей сочувствовать — той, что сама выбрала свою судьбу.

До смерти усталый, он прилег на кровать, но заснуть не смог. Он ворочался, пока не услышал призыва на утреннюю молитву, а утром принял душ, оделся и вернулся в университет. Ему сказали, что солдаты взяли здание штурмом и студенты арестованы. Он сбился с ног, обзванивая всех знакомых, пока наконец не получил разрешения увидеться с ней в управлении безопасности после полудня. Она была неестественно бледна, нижняя губа распухла, под правой бровью и на лбу синяки. Он протянул руку, дотронулся до ее лица и спросил с сочувствием: