Чума в Бедрограде

Тот факт, что десять лет назад никакого Гуанако С. К. вообще-то там и близко не стояло, делает сегодняшнюю радость осведомлённых лиц особенно бурной.

— Ты ненормальный, — с искренним облегчением констатировал Попельдопель. — А успеешь? Времени всего ничего, а там, наверное, серьёзная охрана и прочие сложности…

— Всё готово, — Гуанако махнул рукой, — а где не готово, там сымпровизируем. Цель-то — не взорвать юбилейные сооружения вместе с деревом, а устроить угрозу взрыва . Шумную, скандальную и требующую от городских властей незамедлительной реакции. Уж с этим я как-нибудь справлюсь. Люди уже сидят по такси и ждут звонка.

И будем верить, что не все из них сидят по такси с прорезями в газете, как давеча Муля Педаль.

— Сергей Корнеевич, — схватился за твиревую настойку Ларий, — но это же… нет, подождите! Вы сказали, что нашли в Порту тех, кто готов совершить теракт от своего имени. То есть некто из Порта полностью возьмёт на себя ответственность за акцию. По всей видимости, чтобы отвести подозрения в злонамеренном срыве экстренной встречи гэбен от Университета, так? Вы уверены в этих людях? Вы согласовали это с Портовой гэбней? Они же потом не оберутся проблем. А мы и так не знаем, как с ними расплачиваться за уже оказанную поддержку, — Ларий гипнотизировал взглядом телефон. — Хотя бы Святотатыч в курсе?

Ещё как в курсе.

Гуанако в который раз мысленно восхитился секретарской привычкой к точности (дотошности), а вслух ответил только:

— Нормально всё. И будет нормально, я обещаю.

Поднял глаза к потолку, ещё раз удостоверился в сегодняшней личине революционного чучела: с момента прибытия Гуанако на кафедру ничего не изменилось, под потолком по-прежнему болтался Твирин. Страшный человек Твирин, выросший за одну ночь в казармах Охраны Петерберга из домашнего мальчика Ивина. Страшный человек, ставивший самые жёсткие ультиматумы, проливавший реки крови, переругавшийся со всеми по очереди членами Революционного Комитета, глава Временного Расстрельного Комитета, сам тот ещё террорист вообще-то.

Брр.

У кафедрального Твирина опять расстрельная рубаха (та же, что была на Метелине, или их таки несколько?), шинель Охраны Петерберга (с оторванными знаками отличия), обрез (антикварный обрез, нацеленный на дверь!), брови вразлёт (не поленились же наклеить) и удивительного рыжего цвета волосы (и как нашли парик?).

Хикеракли на Колошме рассказывал Гуанако, что в точности такого цвета была твиревая настойка в самых дорогущих трактирах дореволюционного Петерберга. Мол, очищали серебром, мол, такой настойки больше не делают.

Любой отрядский ребёнок в курсе, что большинство псевдонимов Революционного Комитета — заслуга остроумия Хикеракли.

Почему-то сопливое сочетание этих двух фактов затмевало сейчас для Гуанако все прочие варианты того, что может предвещать сегодняшний лик революционного чучела.

— Прошлые ситуации, в которых ты обещал счастливый финал и светлое будущее, заканчивались разнообразно , — нервно огрызнулся Дима.

— Разнообразие — залог как эволюции, так и прогресса, — Гуанако не удержался, всё-таки потрепал его лохматую башку. — Я вынужден покинуть вас, господа. Попробую нарушить затворничество Ройша в библиотеке, мне и моему идиотскому плану нужен его острый бюрократический глаз. И да, никто ещё ничего не взрывает. Часа полтора на подбор лучшего варианта у нас есть.

Гуанако ретировался с кафедры побыстрей, но Ларий всё равно успел пробормотать своё неуместно сентиментальное «спасибо, Сергей Корнеевич, как бы мы без вас».

Как-как — самостоятельней.

И (возможно) с Максимом.

В пустом коридоре Гуанако нагнали Охрович и Краснокаменный.

— Сергей Корнеевич!

— Вы же не любите, когда к вам так обращаются?

— Тем более на вы!

— Так вот: Сергей Корнеевич!

— Вы бы не могли уделить нам минуту своего бесценного внимания?

— Мы имеем к вам дело личного характера.

— Вашего личного характера, поэтому мы не стали обсуждать его при всех.

— Мы милостивы, потому что это вам, а не нам, бывает неловко от публичного обсуждения подобных вопросов.

— Вы должны быть благодарны нам за нашу милость.

— И ещё кое за что. Заранее благодарны.

— И вообще благодарны.

— Вам же больше нравится, когда благодарны вы , а не вам .

— Так вот, можете совершенно бесплатно быть благодарны нам до конца своих дней.

— Для сохранения душевного равновесия.

— Вы готовы нас выслушать?

— И быть нам благодарны? — сделали они паузу для ответа. Видимо, за неё тоже следует быть благодарным.

— Я весь ваш, — смиренно отдался произволу судьбы Гуанако.

Охрович и Краснокаменный, конечно же, остроумно пошутили в ответ:

— Если бы не чрезвычайные обстоятельства, вы бы горько пожалели об этих словах.

— Мы давно нуждаемся в покорном рабе для действительно важных дел.

— Мы не хотим упустить возможность заполучить столь именитого раба.

— Мы бы именовали вас исключительно «Сергей Корнеевич» и на вы.

— Лучше «Серёжа», если, конечно, Габриэль Евгеньевич не купил авторское право на такое именование вас.

— Но мы этого никогда не узнаем.

— Потому что Габриэль Евгеньевич бежал в Афстралию, а у нас чрезвычайная ситуация.

— И с вашим рабством у нас, к несчастью, придётся повременить.

Гуанако закурил посреди истфаковского коридора. Не то чтобы он делал это впервые в жизни, но радость оставалась всё такой же пронзительной.

— Сергей Корнеевич, скажите честно.

— Вы уже продались в рабство Порту за университетские долги?

Гуанако не нашёл сразу правильных слов, чтобы охарактеризовать ситуацию с Портом (банальное «блядство» звучало бы слишком бледно), но, по всей видимости, с характеристикой прекрасно справились его мимические мышцы.

Охрович и Краснокаменный кивнули, декларируя тем самым свою осведомлённость в портовых делах, и сразу перешли к главному:

— Мы знаем, как выплатить Порту долги.

— Не все долги, все долги ужасающе масштабны.

— Но хоть какую-то часть.

— И совсем скоро.

— В пределах нескольких дней.

— Это ведь улучшит положение?

— В некоторой степени, — подтвердил Гуанако. Как улучшить положение целиком и полностью, он просто старался пока не думать.

Порт — слишком дом, слишком слабое место, слишком сильная гуанаковская привязанность, чтобы думать о нём было просто. Ну нахуй.

Охрович и Краснокаменный неодобрительно покачали головами:

— Где же ваш обычный дебильный оптимизм?

— Вера в лучшее?

— Уверенность в своих силах?

— Лучше «дебильная самоуверенность»!

— Вера в своих родных дебилов!

— Вы нам сегодня не нравитесь, Сергей Корнеевич.