Лия Киргетова - L

— Да, что-то стало нехорошо. Давление, наверное.

— Давайте, я вас провожу. У вас совершенно ненормальный взгляд.

— Спасибо, — мне стало неудобно, неужели я привлекаю к себе внимание посторонних людей испуганным выражением лица? — Мне уже лучше. Правда. Тем более, что я проехала свою станцию.

— Не страшно, у меня полно времени, — с этими словами юный принц аккуратно вывел меня из вагона, поддерживая одной рукой за спину, другой отодвигая встречный поток сограждан. Мы перебежали зал, молча проехали один отрезок кольцевой, от спутника пахло хвойным одеколоном, как от деда в моем раннем детстве. Я совершенно не знала, как себя вести. Голова меж тем кружилась, сердце отказывалось от любой последовательности в ритме.

— Мне как-то неудобно, — я, все-таки, нарушила молчание, взглядывая искоса на парня. Он уже поднимался со мной на поверхность земли. Наверх мне было совсем ни к чему, но я, почему-то, решила не пересаживаться на нужную мне линию, а выйти на свежий воздух. Чтобы отвязаться, наверное. Иногда, в моменты растерянности, действия становятся совсем нелогичными. Понятно, что ему было не по пути. А вдруг он сейчас начнет знакомиться?

— Да ничего неудобного нет, вы, правда, очень бледная. Я врач, поэтому можете доверять моим словам. Валидол у вас есть? Нет? Простите, у вас не найдется таблетки валидола? — обратился он к первой же, плывущей навстречу пожилой даме. — Благодарю! И уже мне: — Сейчас приедете домой, выпейте крепкого сладкого чаю, скушайте витаминку какую-нибудь и спать, спать. Хорошо?

— Да, спасибо. Спасибо вам большое, — я автоматически открыла сумку и вынула пачку сигарет.

— Вот уж не за что. А курить вам сейчас не стоит, хотя все равно ведь будете, да? Вот вам на всякий случай мой телефон. Не знаю, вдруг вам захочется поболтать. Меня Дима зовут. Берегите себя, хорошо? Вам просто нужно выспаться и ни о чем не переживать, — вот такое напутствие.

Дима вернулся обратно, под землю, улыбнувшись мне на прощание.

Даже не знаю почему, но у меня внезапно защипало в носу. От этого утешающего монолога двухметрового парня, врача, по его словам, хотя на мой взгляд, для такого гордого статуса он еще слишком молод, лет двадцать на вид, не больше. Совсем нервы сдают. Неудержимо хотелось разреветься прямо в клетчатый лацкан его короткого пальто. Выплакаться в чужого человека. И все — все рассказать. Просто присесть куда-нибудь и рассказать. Или, молча, поплакать, всхлипывая, не сдерживаясь. Но я, вместо этого, закурила, и почувствовала себя мало того что лучше, но и почти счастливой. Или совершенно несчастной. Ведь мне хотелось расплакаться в плечо только ей. И именно это простое счастье — быть успокоенной любимым человеком — мне было сейчас недоступно.

Взрослая же, а чувствую себя в такие моменты пятилетним ребенком, которого поставили в угол — конечно же незаслуженно! — и вот он стоит, рассматривая стену близко-близко, почти уткнувшись носом в темно-красный обойный цветок, самый большой из тянущейся к высоченному потолку линии рисунка. Плакать уже устал, хотя старался как можно дольше и громче всхлипывать и подвывать. Бесполезно, мама моет на кухне посуду, кажется готовит обед… «Пока не извинишься — не подходи!» А за что извиняться, если совершенно не чувствуешь себя виноватым? Разбитая ваза — нечаянно, совершенно ненарочно, — и в шкаф полез не за запретными (а какие они красивые!) фарфоровыми куколками, не хотел их доставать, только посмотреть! Зачем их вообще делают, такие игрушки? И почему они не игрушки, если это — куклы?

«Извини меня пожалуйста, мама, я так больше не буду» — слова эти повторяются мысленно, сами по себе, но сказать их так трудно! Невозможно даже просто открыть рот. Нужно выйти из угла, подойти к маме, — что она делает? Что-то режет ножом, слышен стук по деревянной, с некрасивыми — потому что неразноцветными — ромбиками, разделочной доске. Но ноги не слушаются, и извинение кажется абсолютно неразрешимой задачей. «Буду стоять, пока не умру, — вот единственный выход. Тогда они меня пожалеют, будут плакать, но поздно… И они все прибегут, и мама, и папа, и бабушка. А я буду лежать и не шевелиться, прямо тут вот, на полу». От такой горестной картины к горлу подкатил комок обиды и невыносимой жалости к себе, в носу моментально защипало, и крупные слезы опять потекли быстро-быстро по непросохшим еще руслам вдоль носа, красного, шмыгающего.

— Ну что ты снова, рева-корова? Не надоело тебе плакать? — Мама все-таки пришла, присела рядом на корточки и смотрит прямо в глаза.

— Ну поревел и хватит! Тебе стыдно?

Кивок головы. Не стыдно, конечно, но сказать-то все равно больше нечего.

— Не будешь больше лезть в шкаф без разрешения?

Еще один кивок, и сразу же мотание из стороны в сторону — нет не буду, никогда больше не буду. Жалобный всхлип. Обняла. Чувствовать на голове ее руку, вдыхать запах — самый родной в мире… Счастье. Ни с чем не сравнимое облегчение, казалось, еще минуту назад, весь мир тяжелой тучей навис вокруг и нет никакого выхода, даже мыслей уже нет, только стоять и плакать остается. И вот — одно прикосновение, и все позади. Плечи расслабляются, немножко, почему-то, тянет в сон, в светлый, радостный. И все — все — все хорошо. И совсем уже не обидно. И такая любовь! Мамочка… И неожиданно чем-то очень вкусным запахло из кухни…

Нужно возвращаться в метро, обратно. Спасибо мальчику за помощь, все-таки, вокруг меня не движущиеся обои, а живые люди, так похожие на меня.

Снова бегущая лесенка, возвращающая меня к моим размышлениям.

Я люблю ее, но с каждым мгновением мы все дальше погружаемся в непонимание, и эскалатор наших отношений бежит вниз сам по себе. Неужели — мы — просто безвольные пассажиры? Неужели нельзя повернуться и побежать наверх, пусть и вопреки всякой логике? Неужели мы не найдем в себе силы и пустим все на самотек? Все пройдет. Всегда все проходит. Так не хочется, чтобы прошли — мы.

В отношениях бывают такие моменты, из серии самых сложных, которые, и по прошествии времени, остаются четко впечатанными в память. Для меня это — минуты острого отчаяния от невозможности найти понимание, установить хоть какую-то двустороннюю связь, достучаться до другого человека. Это моменты, когда опускаются руки, и хочется просто плакать от бессилия. С каждым из моих партнеров, будь то мальчик или девочка, я переживала такие минуты.

С первым мужем мы вдрызг рассорились однажды ночью, нам было по двадцать лет, и, спустя время, уже не помню ни причины, ни тех слов, которые мы в запальчивости швыряли друг в друга — наверняка очень обидных. Помню только матрас, огромный полосатый матрас, который я перетаскивала на пол кухни из нашей супружеской кровати. Истерическое возмущенное «я» не могло оставаться в одной постели, мириться никто из нас не хотел, и я в надежде разбудить в юном супруге то ли жалость, то ли страх меня потерять, решила ночевать на кухне. Помню, как втиснув это гигантское чудовище между обеденным столом и холодильником, я в растерянности прикидывала, куда же мне лечь головой — в сторону двери, откуда неудержимо тянуло сквозняком, или с видом на мусорное ведро?