Лия Киргетова - L

Мне было не смешно, мой юный муж спокойно храпел в соседнем помещении, вместо того, чтобы вернуть меня в постель, обнять, пожалеть, извиниться, ну хоть что-то сделать, а я сидела на голом матрасе и прощалась со своим браком. Сам факт невозможности найти общий язык казался тогда крахом всех иллюзий. Сам факт того, что он спокойно заснул.

Каждые отношения для меня заканчивались гораздо раньше, чем это происходило формально. Они ломались именно в эти моменты — когда уже не хочется ни говорить, ни слушать, ни ссориться, ни мириться, когда ты — планета, и этот человек напротив — планета, и разность, чужесть, непересекаемость не просто очевидна, а непреодолима.

Сначала ты веришь, что у вас есть общий вектор, общее «мы». И будущее мечтается совместным, планы взаимозависимы, и так остро скучается, когда — не рядом, и сумасшедшее счастье, когда — вот, можно дотронуться в любой момент.

А потом — дни, месяцы или годы пролетели — момент слома. Он страшен особенно тем, что теряется вера в «мы». А терять ее не хочется, поэтому, зачастую, мы плотненько заматываем глаза, чтобы не видеть. И заклеиваем уши пластырем, чтобы не слышать. Неумелую или слишком гладкую ложь, хамство, пренебрежение, эгоизм, трусость, подлость. Так не хочется расставаться с иллюзией «мы». Но внутри возникает противоречие: этот человек мне врет, врет, глядя в глаза, а я не могу бесконечно носить на ушах слитки золотой лапши. Или: трусость — это качество, которое я никогда не смогу принять в партнере. Или: я не могу позволить так по-хамски со мной разговаривать.

Конфликты, чаще всего, улаживаются, заминаются, возмущение откатывает после прилива закономерным отливом, море вновь становится гладким, как глянцевая обложка, но меня поражает больше всего именно что-то в нас, тех, кто закрывает глаза. Просто из-за нежелания брать ответственность за решение на себя, из-за — в конечном итоге — страха остаться одному, отказаться от выстроенных замков на песке — теоретических моделей общего будущего. Поэтому легче назвать трусость осторожностью — хамство — нервным срывом из-за проблем на работе, обман — неудачной попыткой чего-то там…

Сначала эти детали копятся на дальней полке сознания. Но, рано или поздно, наступает тот самый момент, когда еще вчера, да что там — еще час назад ты себя мыслишь чьей-то половиной, как любящий, любимый, как часть целого… Но вот ты сидишь — в двадцать лет на матрасе на полу, или замираешь, в тридцать пять, сдерживая слезы, над раковиной в ванной комнате, бессмысленно наблюдая за тонкой струей воды, или бежишь по улице в пятьдесят, пытаясь вдохнуть немножко больше воздуха сжавшимся, перехваченным невидимой петлей нервного удушья, горлом, бежишь, куда глаза глядят, и неотвратимо подступает понимание одного короткого: это — все. Дальше — бесполезно.

Даже если все снова, каким-то чудом, вернется на старые места, если все непрощенное простится, этот момент потери веры в «мы» — он самый главный. После него, обычно, наступает агония. И многие так и продолжают жить в этой агонии, мотивируя такой неприятный компромисс разными там необходимостями, привычками, страхами или материальными соображениями. В любом случае, — после этого момента отношения, — знак равно — деградация.

А вот и нужная станция. Выход. Он все-таки есть, выход наружу. Нужно учиться жить без нее. Без Женьки.

Впервые решение было таким нелегким. Раньше в своих отношениях я всегда доходила до той грани, когда расставание кажется совершенно логичным и естественным, когда проходят все чувства, когда теряется любой смысл быть вместе.

Но на этот раз все было не так. Как уместить в голове столь противоречивые доводы? Да, я люблю этого человека. Да, я бы не хотела быть ни с кем другим.

Но! И после этого «но» какая-то часть души, блуждающая жестким комком в глубине тела, где-то между грудью и горлом, сжимается и не дает выдохнуть. Но. Я хочу уйти. Я хочу никогда больше не видеть ее. Я не могу больше. Что это? Как разобраться в себе? Прежде, чем принять решение, я хочу понять — почему? Какие причины? Это чувство — как давление ультразвука на барабанные перепонки — неслышно, но — вот, смотри же — кровь течет из ушей. Напряжение.

Такие близкие еще полчаса назад, мы моментально оказываемся на расстоянии многих световых лет друг от друга. Любая искра сразу же приводит к мощному взрыву, каждая фраза может оказаться поводом, зеленой сигнальной ракетой, оповещающей о начале атаки. Чувствую себя не атакующей. Наоборот. И мои защитные укрепления слабы. Я почти безропотно сдаю позиции, как новичок в шахматной партии с опытным гроссмейстером.

В голове безостановочно идет внутренний диалог, в котором я спорю, объясняю, пытаюсь найти компромисс, защищаюсь, уклоняюсь. Безмолвная война, игра теней в пустом театре. Но, по законам любой войны, рано или поздно наступает истощение. Одни и те же взаимные упреки. Сначала высказываемые, теперь плавающие в ведре молчания, как утопленные котята.

Было бы неплохо стать одной из тех спокойных и уравновешенных человеческих особей, для которых поводом к внутренним конфликтам может являться только что-то настолько явное, насколько может быть явным поезд, несущийся на тебя, к рельсам привязанную, гудящий во всю мощь. Но у меня нет волшебной палочки, при взмахе которой я бы утратила всю свою «патологическую гиперчувствительность», как Женька называет мою реакцию на окружающий мир. Ссориться — не выход, не обращать внимание на настроение близкого человека я не умею, во время конфликтов совершенно теряю способность к сосредоточению, все обыденные дела превращаются в суетливые попытки, в пародию на деятельность.

Я теряю себя, качаясь на дурацких скрипучих качелях: туда — сюда. Молчание — взрыв, уступка — сопротивление, счастье — отчаяние. Может быть, она ждала от меня какого-то шага навстречу, какого-то возражения, нежелания расходиться? Я сама, зачастую, могла сказать что-то только для того, чтобы услышать опровержение, горячее возражение. Может быть, дело во мне?

Это как перемолчать всего лишь одну секунду, одну-единственную секунду…

Как жена, опоздавшая на семейное торжество по поводу, ну, пускай, семилетия супружества (семь — кризис, напророченный занудами-психологами) на полушутливым тоном заданный, но со скрытой, выявляющейся только к концу фразы, угрозой вопрос мужа: «Слушай, а почему ты так поздно, уж не изменяешь ли мне, дорогая?» замешкаться с ответом, сочтя и ответ-то сам нелепым, уж до того абсурден вопрос (опоздала, спешила, очередь у парикмахера, потом в ювелирный, забирать заказ, любовно выбранный в итальянском каталоге портсигар, да еще гравировка, да пробка на обратном пути, а мобильный сел минуты за три до внезапного затора, и гроза, первая в этом году, так некстати все, так некстати, но ведь семь лет уже вместе, и не как многие, давно превратившиеся в мебель друг для друга, а любя, любя…), и улыбнуться, поднять глаза, а он почему-то смотрит в стену и мимо, и так сдавленно: «И я тебе…»