Мишель Деон - Высший круг

— Почему у вас такое лицо? О чем вы подумали, Артуро?

— Ни о чем. Как обычно. Я слушаю, и мне даже кажет­ся, что я уже вижу молодого пастора, который сладостраст­но лижет свой палец.

— Да, чтобы полистать свой учебник на случай непред­виденных встреч. У каждого из них есть небольшой спра­вочник по любви, в котором сказано, что надо делать в слу­чае, если дьявол склонит их к греху. А вот ты, Элизабет, обучила бы их всему, не раскрывая книги. У тебя такой практический склад ума!

«Квин Мэри» снялся с якоря во время ужина. Многие пассажиры плохо переносили качку, и столовая была напо­ловину пуста.

— Если бы я знала, то не переодевалась бы, — сказала Ayгустa. — Моя роза вянет, когда ею не восхищаются.

В глубоком вырезе своего белого шелкового платья она прикрепила пурпурную розу под цвет своих губ. Лепестки ласкали золотистую кожу в ложбинке между грудями, кото­рые явно ничто не стесняло. Разговаривая, Аугуста подно­сила к цветку свою руку без перчатки и опускала ее, когда заговаривали с ней.

— Как? — воскликнула Элизабет, обращаясь к Арту­ру. — Ты все-таки надел смокинг?

Артур скромно насладился ее удивлением и улыбнулся Же­тулиу, который обращал на себя гораздо больше внимания в своем смокинге из синего бархата с черными шелковыми от­воротами, чем он в перешитом черном отцовском смокинге, у которого рукава были коротковаты, и тянуло в плечах.

— Я был уверен, что Жетулиу нарядится.

Жетулиу стал отрицать. Он просто обо всем забыл. Ни­когда в жизни он не захотел бы строить из себя сноба перед своим дорогим другом Артуро. Но, впрочем, все уладилось, ведь даже Элизабет, обычно ярая противница светских условностей, явилась в костюме от Диора. Аугуста вдруг нахмурила брови.

— Я не ослышалась? Артуро и Элизабет говорят друг другу «ты».

— Что в этом необыкновенного?

— Ничего, но вы, наверно, переспали сегодня, чтобы убить время.

— К несчастью, нет, — сказал Артур с глубоким вздохом сожаления.

— Не держите меня за дурочку. Это же ясно, как день.

Элизабет бросила салфетку на стол и встала, бледная от гнева.

— Прекрати, Аугуста, ты слишком заигралась. Если ска­жешь это еще раз, я перейду ужинать за другой столик.

— Возможно, с твоим любовником?

— Хватит! — вмешался Артур. — Это подозрение мне лест­но… Увы, нет! Аугуста, клянусь вашей розой, что мы не дела­ли «гадких вещей», о которых вы говорили после обеда.

— Так как же вам, верно, было скучно! Дорогая, успо­койся… Беру обратно свои нехорошие мысли.

Элизабет села, взяла свою салфетку, подозвала метрдо­теля. Жетулиу не проронил ни слова, глядя в пустоту. Аугуста выдала его секрет:

— Он много проиграл сегодня днем. Мы даже не знаем, сможем ли доехать до Нью-Йорка. Возможно, нас высадят по дороге.

— Вы умеете плавать?

— Мой дорогой Артуро, во-первых, перейдем на «ты», иначе Элизабет и Жетулиу подумают, что мы от них что-то скрываем, а во-вторых, отвечаю на твой вопрос: я плаваю не слишком хорошо. Если у капитана есть сердце, ему при­дется предоставить нам шлюпку. Жетулиу сядет на весла. Он это обожает.

— Терпеть не могу грести. Предпочитаю сразу камнем пойти на дно. Вместе с тобой.

Элизабет разговаривала с метрдотелем.

— Господин Мендоса капризничает. Один только вид меню может вызвать у него смертельную аллергию. Будь­те так добры, отправьте четыре наших ужина эмигрантам, которые весь переезд вынуждены питаться сухарями и раз­бавленной морской водой.

— Не знала, что ты коммунистка, — заметила Аугуста.

— Ты многого обо мне не знаешь… От внезапной хан­дры господина Мендосы есть только одно лекарство — это черная икра, тонны икры. Господин Мендоса сам выберет шампанское по карте вин сомелье, который, я вижу, зевает там от безделья, полный презрения к остальным посетите­лям, запивающим устрицы Кока-Колой или обжигающим себе рот горячим шоколадом, сопровождая им ростбиф и йоркширский пудинг. За нашим столиком сидит француз, который готов плакать от бешенства. Все это, естественно, запишите на мой счет, каюта 210.

Расставшись с ними, Артур вышел на верхнюю палубу, к спасательным шлюпкам и плотам. Залитый светом лайнер вслепую мчался сквозь чернильно-темную ночь, пробивая себе дорогу через длинные валы Атлантики. Короткие вол­ны разбивались о его нос, высвобождая гейзеры радужных капелек, осыпавших мелкой пылью переднюю палубу. Опер­шись о парапет, Артур долго смотрел на пенную кромку, рас­ходившуюся в стороны от корабля и исчезающую в глубинах ночи. Далеко, в самом конце пути, еще прятался силуэт Нью-Йорка. О, конечно, он не отправлялся на завоевание Ново­го Света, как множество пассажиров «Квин Мэри», и даже был уверен, что никогда не вознамерится там обосноваться, но его привлекало другое: интуитивное ощущение, что там, возможно, таится некое будущее, закрытое для Европы, из­нуренной пятилетней гражданской войной.

На его плечо легла чья-то рука.

— Надеюсь, ты не намереваешься покончить с собой?

Элизабет накинула дождевик поверх вечернего костюма. Когда она наклонилась, чтобы проследить за водным следом, зачаровавшим Артура, ветер сорвал ее морскую фуражку, она скользнула по пенному гребню волны и исчезла.

— Адиос! — сказала Элизабет. — Она мне очень нрави­лась, но это не моя любимая. Ну что? На когда назначено твое самоубийство?

— Меня это не слишком привлекает. Я где-то читал, уже не помню где, что каждый самоубийца, даже исполненный решимости, оставляет себе путь к отступлению. Пусть даже один шанс из ста, не больше, но хотя бы один, в далеко не тщетной надежде на то, что некое органичное вмеша­тельство отменит причину или причины его самоубийства и воскресит его в мире, не отравленном отчаянием. Если броситься в океан, то один шанс из ста становится одним шансом на миллиарды, особенно ночью. Нет, я вовсе не хочу кончать с собой, а ты?

— Пошли. Я замерзла. Ветер пронизывает до костей. Я выпила слишком много шампанского. Да, раз или два я вы­нашивала мысль о самоубийстве. В прошлом году. Повод не самый возвышенный. Постельная история, как элегантно говорите вы, французы. Я позвонила из Нью-Йорка Мад­лен. Она расхохоталась в трубку. Я тоже посмеялась. Мы больше никогда об этом не говорили… Моя каюта в конце коридора. Я тебя не приглашаю, хотя мне немного этого хочется, но такие вещи не стоит совершать безрассудно. Я говорю беззастенчиво. Это не означает, что я готова за­валиться с тобой в койку, тем более что ты уже бесповорот­но поддался чарам Аугусты.

Она вскользь поцеловала Артура в щеку и ушла по ко­ридору, балансируя руками в такт корабельной качке. До­бравшись до своей двери, она обернулась и, прежде чем исчезнуть, помахала ему рукой. Каюта Артура находилась в самом центре корабля, в ней не было иллюминатора, а потоки воздуха из кондиционера приносили с собой глухое ворчание машин, точно некоего чудовища, и, с равномер­ными интервалами, спазмы огромной железной махины, которую била дрожь, когда волна сбивала ее с ритма. Сон не шел, точнее, Артур впал в дрему, наполненную образами и смехом, под колыбельную ложно невинного голоса, оста­ваясь одновременно в сознании и на грани сонных фанта­зий. Так, он без всяких видимых причин увидел, что Жетулиу сидит у руля шлюпки и задает ритм — «раз-два» — двум десяткам бабулек, сидящим на веслах в платьях для заго­родной прогулки, в шляпах с цветами. Лишаясь сил, они умирали одна за другой, и вдруг появилась Аугуста, стоя на носу, развязала сари, которое наполнил ветер, унося шлюпку прямо в порт Нью-Йорка, где катафалки поджи­дали иссохшие трупы старушек, все еще цепляющихся за свои весла. Корпус «Квин Мэри» задрожал под ударом одно­го из тех бетонных валов, что разбивают пополам корабли Ост-Индской кампании, нагруженные золотыми слитками и фарфором.