Александр Сегень - Эолова Арфа

— Он прав. Тебе и впрямь надо лечиться.

Дальше Быстряков принимает решение взять ребенка из детского дома, и жена соглашается. Олег хотел задорного мальчика, но Татьяне больше по душе грустная Лика Тестовская, и следующим летом зритель видит на даче полную идиллию: между Быстряковыми словно и не было ничего плохого, они счастливы, щебечут над Ликой, всячески ее ублажая, кормят клубникой со своего огорода, говорят о том, как она пойдет учиться в новую школу. На роль Лики взяли именно такую по характеру девочку из Кошкиного дома, Таню Пестель, ее еще там все звали декабристкой. Ей, собственно, и играть особо не приходилось, просто грустно смотреть и произносить недлинные фразы.

Лика стоит перед пятью могилками на задворках дачи Быстряковых, в ужасе смотрит на них. Сзади подходит Татьяна.

— Что это? — спрашивает Лика.

— Это наши дети. Нерожденные, — говорит Татьяна.

— И они все там, в могилках?

— Нет, их тут нет. Только одни имена. Они где-то там, на небесах летают.

Марта Валерьевна пришла в ужас от первой части фильма, не принимала этой мрачной стилистики.

— Мне кажется, ты куда-то не в ту область углубился, — говорила она мужу. — У тебя фильм ужасов получается.

Но Незримов уперся. Аборт, когда-то сделанный первой женой, оказался осколком, так и не вынутым из его души, и сейчас первым эпизодом «Муравейника» он решил дать бой умерщвлению детей во чреве матери, которое, вопреки возражениям многих, уверенно считал убийством. К тому же после хрущевского благоволения абортам сейчас, при Брежневе, все больше усиливалась пропаганда вреда этой операции. Правда, об узаконенном убийстве никто не говорил, но во всех больницах и поликлиниках появились плакаты о последствиях для матерей, о возможном бесплодии. Кстати, одним из яростных борцов с абортами стал добрый ангел Незримова хирург Григорий Шипов.

Общую идею первой части фильма с некоторыми трениями в целом одобрили.

Градова неплохо справилась с ролью женщины, глубоко страдающей оттого, что она поддалась на уговоры мужа и убила пятерых нерожденных младенцев. Миронов и вовсе играл непревзойденно. Быстряков отказывался понимать, что они совершили пять убийств, доказывая, что там еще не человек, а всего лишь эмбрион, ничего не имеющий общего с человеком. Но тем самым лишь увеличивал пропасть. Он требовал убрать жуткое кладбище с дачного участка, Быстряковы вновь ссорятся, причем еще страшнее, чем раньше. И Лика слышит, как Татьяна кричит, что они убили этих детей. В ужасе, воспользовавшись тем, что взрослые ссорятся, она убегает с дачи.

В финале «Лета» Быстряков уничтожает кладбище, ломает кресты, бросает в костер. Огонь пожирает доски с именами: Витя, Люда, Дима, Ира, Леша. А Лика сидит в объятиях Муравьевой, которую глубоко и сильно играет Мордюкова:

— Не бойся, деточка. Если не захочешь, мы тебя никуда не отдадим.

— Мама Даша! Я никогда... Больше никогда... Ведь у нас тут никто не убивает детей, никто!

Лес. Муравейник. По нему деловито ползают крупные мураши.

— Помнишь, Ветерок, как ты был бешено увлечен жизнью в те дни? — спросила Марта Валерьевна, вновь кружа рядом с мужем, по-прежнему сидящим в неживой позе, важно запрокинув голову, словно царь, принимающий трудное решение, начать или не начать войну, казнить или не казнить бунтовщиков.

О да, это было удивительное время, когда он в течение целого года снимал «Муравейник»! Он носился по всему миру, как и полагается богу ветра Эолу, успевая и работать, и обласкивать жену, и вовсю заниматься с Толиком. Осенью начал снимать «Осень», второй эпизод, с Лановым и Купченко, но, вернувшись под вечер усталый на дачу, жарил шашлыки или запекал на углях рыбу, кормил свою семью, в которой наконец-то появился ребенок, а утром еще успевал сходить с Мартой и Толиком по грибы, коих в тот год уродилось видимо-невидимо; только отошли белые и подберезовики, как прямо с начала сентября посыпались опята, каждый пень выглядел как клиент, пришедший подстричься в парикмахерскую, и Незримов изображал из себя ловкого цирюльника, ножницами стригущего пням шевелюры. Несколько раз видели зайца, приводившего Толика в полнейший восторг.

— Его надо изловить, и пусть с нами живет.

Потомок богов клеил с Толиком модели танков и самолетов, покупая сразу же, как только в продажу поступала очередная коробка с частями, красками и клеем, источающим изумительный запах эфира. Втроем они играли в бегалки — так Толик наименовал настольные игры, где по разноцветным кружочкам с циферками шастают разноцветные фишки и кубик перекатывается, чтобы показать игроку количество ходов по картонному полю с изображением всех похождений Буратино — от полена до прибытия в страну счастья, или девочки Элли — от урагана до возвращения из Изумрудного города, или Старика Хоттабыча — от кувшина, найденного Волькой, до поступления в цирк. И такие бегалки появлялись в продаже не намного реже, чем модели самолетов, кораблей и танков.

Жизнь так бурлила в тот счастливейший год, что Незримова охватывала тоска от необходимости тратить время на сон. А ведь ночью еще полагается услышать несравненные стоны Эоловой Арфы, которую он полюбил еще сильнее, чем раньше, по ней скучал и злился, что она шастает в свой МИД, вместо того чтобы сниматься в его кино.

— Помнится, у Беляева был роман о человеке, научившемся обходиться без сна. Вообще, Беляева я рано или поздно экранизирую что-нибудь. Подумать только: если мы спим хотя бы шесть часов в сутки, то за семьдесят лет, которые в среднем живет сейчас человек, ему приходится отдать сну четвертую часть жизни, то есть семнадцать с половиной лет! О-о-о, боже! Грандиозный кошмар! Какая чудовищная несправедливость!

— Но если б не надо было спать, не было бы кроватей, — благоразумно отвечала Эолова Арфа. — И где бы тогда люди делали детей?

Вторая новелла «Муравейника» начинается с того, как в детдоме мальчики играют в футбол, Вася Гречихин стоит на воротах и пропускает гол. Мальчик постарше отвешивает ему подзатыльник:

— Вали отсюда, Краб! Езжай к своему отцу на Крайний Север!

Лановой и Купченко великолепно сыграли мужа и жену Малышевых, Леонида и Раду, они взяли из детдома Васю Гречихина, его роль досталась воспитаннику Роме Левшину, которого в Кошкином доме дразнили Армяшкой за его черные и большие глаза с неизменной нахалинкой во взгляде. Живой, зажигательный мальчик, Малышевы не нарадуются его артистизму и остроумию, поет, легко заучивает и сыплет стихи, всем интересуется — просто подарок для бездетных! Но в доме начинают пропадать вещи и деньги. Поначалу Леонид и Рада стыдятся подозревать приёмыша, потом вынуждены следить за ним, он подмечает слежку и становится еще более осторожным. Ясно, что ценности не могут пропадать сами по себе, и нет сомнения в том, кто похититель.