Александр Сегень - Эолова Арфа

— А как вы попали в СССР? — продолжала интересоваться жена Ланового.

— В тридцать восьмом мой отец сопровождал Игнасио Сиснероса во время его второй поездки в Москву. И взял меня, единственного сына, с собой. Их с Сиснеросом лично принимал Сталин с Молотовым и Ворошиловым, и они уговорили советское руководство возобновить поставки вооружения республиканцам. Но было уже поздно. Когда они вернулись в Испанию, отец погиб в Таррагоне, а Сиснерос бежал во Францию. Возвращаясь, отец не взял меня с собой, потому что моя мать погибла в тридцать седьмом в Каталонии. И меня поселили в Обнинске, в пятом детском доме, где нас, испанских детей, было немало. И там я вырос. Сначала там, потом в Башкирии. Наш детдом туда эвакуировали во время войны... А теперь я хочу поехать на свою историческую родину, найти могилы отца и матери, если они еще сохранились. Побывать в нашем родовом имении Монтередондо. Ведь, как ни крути, а я испанец.

Незримова резанул пафос Сашкиной речи, и он грубо и несправедливо оборвал чувственные излияния своего сценариста:

— Да ладно тебе! Испанец! Какой ты, к черту, испанец? Ты сто лет уже русский.

— Да, я русский. — Сашка махом осушил бокал саперави. — Но я испанец.

— Нет, ты, конечно, съезди, посети... — противным голосом заговорил Незримов, на что Ньегес мгновенно вспыхнул и сверкнул своими испанскими жгучими глазами:

— Ах, вы мне разрешаете, Эол Федорович? Премного вам благодарен, Эол Федорович. Спасибо за барскую милость, ваше сиятельство.

Тут режиссеру стало стыдно, и он поспешил не раздувать ссору, вскочил, обнял сценариста:

— Да ладно тебе, Санечка! Ведь я же в тебе души не чаю. Вот и боюсь, что ты возьмешь да и останешься в своей этой Эспаньоле. Ребята! Друзья мои дорогие! Выпьем за идальго Алехандро Ньегеса!

Кроме Лановых, на даче у Незримовых Новый год праздновали тесть с тещей, шурин Олег с женой и сыном, Жжёнов с Лидой и дочкой Юлей, Володя Коренев с Аллой и дочкой Ирой, и все они бросились обнимать Конквистадора, и конечно же забряцали гитарные струны и заревели глотки:

— Тореадор, смелее в бой! Тореадор! Тореадор!

Сашкина жена Надя и первоклассник Гоша тоже пели, присоединился и Толик, подружившийся с Гошей, и набежавшая тучка развеялась, а мечты об Испании оставались мечтами.

Гости разъехались под утро, а вечером в первый день 1976-го по телику впервые показывали «Иронию судьбы, или С легким паром!» Рязанова, и Незримов поначалу брюзжал, не в силах не замечать бесчисленные ляпы: в самолет без паспорта не пускают, а пьяных в хлам тем более, прямо уж так уж у него ключ подошел, и прямо уж они перед Новым годом не могли нормально мебель расставить; все в таком духе, но постепенно, видя, как покатывается со смеху жена, а вместе с ней и приёмыш, Незримов смягчился, и даже отвратительный Мягков не так уж сильно стал вызверивать его. А, по фиг! В «Джентльменах удачи» вообще что ни кадр, то ляп, а люди ржут, три года назад — лидер нашего проката. И когда Лукашин стал говорить про Ипполита, что тот такой положительный, правильный, за ним как за каменной стеной, Марта засмеялась:

— Это про нашего Эол Фёдыча.

— Да уж, конечно, меня пьяного в самолет не грузят, — взъерошился потомок богов.

— А кстати, почему у тебя до сих пор Яковлев не снимался? Превосходнейший актер!

— Мне он в пырьевском «Идиоте» не нравился. А вообще, ты права. Надо будет его в новый фильм затащить. Интересно, кто мне будет сценарии писать, если Сашка и впрямь...

Через пару дней, лежа в обнимку с женой в кровати, Незримов переживал, что, в сущности, так мало знает о своем верном сценаристе.

— Я даже впервые услышал, что он не только Ньегес, но еще и какое-то там Мандаринодоно.

— Монтередондо, — поправила Арфа. — По-испански значит «Круглая гора».

— И про дворянство не знал. Знал только, что его отец был республиканец, погиб в Испании, а Сашку привезли сюда и он рос в детдоме для испанских детей. Вот, собственно, и все. Помню, он рассказывал, как они в детдоме во время войны сильно голодали, где только можно еду тырили. И что он в какую-то девочку был сильно влюблен. Еще что он в первый год долго не мог понять, как можно есть кислую капусту и соленые огурцы. А во время войны мечтал о них. Да, еще раз в день заставляли пить рыбий жир, а его от него рвало. Потом мы восемнадцатилетние познакомились с ним во ВГИКе у Герасимова. И как-то задружили, и он стал моим сценаристом. Скот я, конечно. Я вообще всю жизнь рассматриваю Саню как своего оруженосца. Будто я Дон Кихот, а он Санчо Панса.

— В вас, кстати, сейчас и во внешности нечто похожее появилось, — рассмеялась Марта. — Ты худощавый, он располневший. Тебе надо эспаньолку отрастить. А ему сбрить. И — вперед по Ламанче!

— Надеюсь, он не собирается умотать в свою Испанию.

— Слушай, а что, если вам замутить кино про ихний детский дом? Это же очень интересно!

— Ага, после «Муравейника»-то!

— Ну да... Жаль.

— Эх, сможет ли Саша Белявский в «Зиме» сниматься?

Белявского утвердили на роль заносчивого киноведа Новикова еще в мае прошлого года. Он тогда еще снимался в «Иронии судьбы» у Рязанова, весело рассказывал, как сцену в бане раскручивали в холодном павильоне «Мосфильма», и, чтоб не продрогнуть, они тайком подменили бутылки и пили настоящую, а не бутафорскую водку. Редкий случай, когда пьяные актеры неплохо сыграли пьяных. А летом на Белявского свалилось тяжелое горе. Двухлетний долгожданный сын Боря поскользнулся, упал в лужу, ударился головой, потерял сознание и захлебнулся насмерть. Несчастный отец, как часто бывает в таких случаях, пристрастился к алкогольной анестезии, и о нем уже говорили как о пропащем.

— Пожалуй, придется другого подыскивать, — сокрушался Незримов. — Что ты говоришь? Юра Яковлев? Почему бы и нет?

Но для начала он решил поговорить с женой Белявского Валей и не поверил своим ушам, когда та сообщила, что они берут на воспитание мальчика из детдома!

— Вечером сядет на кухне, хлещет портвейн и плачет. Я ему сказала: «Или бросаешь свой портвейн, или давай так: беремся за руки и в окно. У тебя на носу роль у Незримова». И он вдруг одумался, стал готовиться к роли. Говорит: «Поехали, Валюша, в детский дом». Поехали, он стал присматриваться к детям. У меня ведь проблемы. Мы и Боречку-то... Долго ждали. И он говорит: «А давай Андрюшу возьмем себе?» Очень нам Андрюша понравился. Его родители в подъезде бросили новорожденного, никто и не знает, кто такие.

— И что же?

— Мы его и взяли себе. А как только он у нас поселился, выяснилось, что я беременная. Ну не чудо ли?

Новелла «Зима» в «Муравейнике» самая короткая.

Молодая девушка входит в подъезд с грудным ребенком, укутанным в толстое одеяло, вызывает лифт, кладет туда сверток с малышом, закрывает дверь лифта и уходит.