Александр Сегень - Эолова Арфа

— Ужас, Леня, просто ужас какой-то! Все было так хорошо, и вот...

— Да, Радочка... А главное, как он это делает?

— Главное, как он вообще смеет это делать?

Ночью Вася крадется по дому, открывает на столике Рады шкатулку, достает из нее что-то и быстро кладет в рот, глотает, закрывает шкатулку и по-воровски пробирается обратно в свою спальню. Рада не спит, тяжело вздыхает.

Раннее утро. Гречихин крепко спит, а Леонид обшаривает все его вещи. Возвращается в кровать к жене:

— Нету.

— То самое, которое ты мне подарил на первую годовщину свадьбы. С изумрудиком.

— Нету в его вещах нигде.

— Как все это ужасно! И то, что обыскивать приходится.

В школьном туалете Гречихин старательно моет в раковине что-то. Крупным планом — золотое кольцо с изумрудиком. Вася кладет его в карман, нюхает руки, старательно намыливает их, моет, снова нюхает и снова намыливает.

Малышев кладет на полку книжного шкафа пять рублей и отправляется в ванную, бреется электробритвой. Из окна вылетает спичечный коробок, падает в палисаднике.

— Рада, ты не брала отсюда пятерку?

— Нет. Откуда?

— С полки в книжном шкафу.

— Да нет же.

— Странно. Васенька, ты случайно не брал?

— Я? Зачем мне? Я что, Афанасий из «Семи нянек»?

Замечательный фильм Ролана Быкова Малышевы вместе с Васей смотрели в начале новеллы, и Вася очень смеялся.

Малышев якобы уходит на работу, но прячется во дворе дома и осторожно следит за приёмышем. Тот отправляется в школу, подбирает в палисаднике спичечный коробок, торопливо сует в карман и, оглянувшись по сторонам, спешит уйти. Малышев продолжает слежку. Неподалеку окруженный забором недострой. Краб пробирается сквозь дырку в заборе и через какое-то время выходит оттуда, оглядывается по сторонам и как ни в чем не бывало идет дальше в школу. Дождавшись, когда он исчезнет из виду, Леонид тоже пробирается на участок законсервированного строительства и начинает поиски. А осень сыплет и сыплет золотом листьев.

Во второй половине дня Вася возвращается из школы, открывает ключом дверь квартиры, входит и с удивлением видит Малышевых, сидящих с грозным видом в комнате за столом.

— Ого! А вы почему не на работе?

— А мы отпросились. Заходи, Васенька, не стесняйся.

Краб уже все понял, хмурится, но пытается делать беззаботный вид:

— Анекдот новый...

— С анекдотом потом. Скажи, пожалуйста, тебе знакома эта вещь? — И Леонид вытаскивает из-за спины небольшой чемоданчик, ставит его на стол.

— Эта вещь? Впервые вижу.

— А может, хочешь посмотреть, что там внутри? — И Леонид открывает чемоданчик. В нем колечки, цепочки, деньги, не очень много, но все же.

Краб, шмыгнув носом, нагло напевает:

— Эх, кольца и браслеты, шляпки и жакеты разве я тебе не покупал?

За окном осень. Директор детского дома Муравьева разговаривает тет-а-тет с Гречихиным:

— Ну как же так, Вася? Ведь такие хорошие люди!

— Хорошие, — вздыхает Гречихин. — Да я бы им отдал потом. Заработал бы и отдал.

— И как же ты собирался искать отца?

— Ну как... Приехал бы на Крайний Север, устроился бы на работу. И потихоньку бы выяснил, где здесь работает Сергей Гречихин.

— Ведь ты же умный парень, Вася, а такую глупость... Кто бы тебя принял на работу, десятилетнего?

— Э, мама Даша, вы не знаете, как на Крайнем Севере нужны рабочие руки.

— Да ты хотя бы представляешь, какой этот Крайний Север огроменный?

— Представляю. Но там, говорят, все люди наперечет и все друг друга знают.

— Да не нужен ты своему отцу, понимаешь? Не ну-жен! А им — нужен. Понимаешь?

— Ну что уж теперь говорить. Теперь об этом поздно. Обратно мне к ним нет хода.

Гречихин играет во дворе детдома в футбол с другими ребятами. Тут один из них кричит ему:

— Эй, Краб! Глянь-ка!

Вася оглядывается и видит Малышевых. Некоторое время еще продолжает играть, пытается забить гол. Оглядывается и видит, что они не уходят. Медленно идет к ним. Подходит. Боится смотреть на них. Медленно поднимает голову и видит, что они смотрят на него без гнева.

— Мы вообще-то усыновили тебя, — взволнованно произносит Леонид.

— Иди собирайся, домой поедем, — говорит Рада и начинает моргать, чтобы не прослезиться. Смахивает с уголка глаза слезу.

— А как же...

— Обещаешь? — сурово спрашивает Леонид.

— Обещаю, — твердо отвечает Краб.

Рада подходит, обнимает его, прижимает к своим коленям. Неподалеку стоит Муравьева, сочувственно взирая на сцену примирения. Ветер срывает с веток последние осенние листья. Начинается дождь.

В сценарии у Ньегеса хеппи-энд отсутствовал, как и в первой новелле фильма. В третьей он тоже не намечался. И режиссер возмутился:

— Ну что за нуар у нас получается! Люди и так не спешат усыновлять детей, а тут и вовсе перестанут. Санечка, умоляю, перепиши конец «Осени».

И Конквистадор послушался, переписал так, что реж остался доволен.

— Хотишь, я и к «Зиме» хеппи-энд присверлю? — спросил Сашка как-то в конце ноября с таким видом, будто намахнул и теперь ему хочется каких-то бесчинств.

— В «Зиме» все нормально. Теперь как раз хорошо получается. В первой и третьей новеллах печальная концовка, а во второй и четвертой — полная благодать. А ты чего сияешь, как пистолет у матроса?

— У какого еще матроса?

— На станции «Площадь революции».

— А, у этого. А ты что, не слыхал, что Франко помер?

— Слыхал. И чё?

— Да ничё. Хрен через плечо.

Поначалу Эол Федорович не придал серьезного значения ни смерти диктатора Франко, ни восшествию на испанский престол короля Хуана Карлоса. В католическое Рождество режиссеру исполнилось сорок пять, но и когда отмечали, он не задумался о том, почему Ньегес так много говорит о переменах в Испании. Задумался же, лишь когда в новогоднюю ночь подвыпивший Конквистадор произнес пафосный тост за то, чтобы в новом году все изгнанники обрели возвращение на историческую родину.

— В Израиль, что ли? — рассмеялся Лановой, недавно пришедший вместе с Ириной из тесного семейного кружка в шумную и развеселую компанию.

— При чем тут Израиль? — возмутился Ньегес. — Испания!

— Конечно, Испания, — засмеялся Незримов. — Ведь перед нами не просто Сашка-сценарист. Пред нами потомок конквистадоров, благородный идальго, дон Алехандро Хорхе Лукас Эпифанио и прочая, прочая Ньегес.

— Так вы и впрямь идальго, Александр Георгиевич? — спросила Купченко.

— А почему вы с таким удивлением это? — ерепенился Сашка. — Я действительно из знатной валенсийской фамилии Ньегес и Монтередондо. Мой отец Хорхе был карлистом, выступал за монархию, но не пошел за Франко, а стал воевать за республиканцев. Потому что считал каудильо узурпатором, стремящимся только к личной выгоде.