Чжан Вэй - Старый корабль

Прихлёбывая вино, Четвёртый Барин внимательно смотрел на неё своими большими глазами:

— Знаю, что у тебя на уме. Исход близок…

Ханьчжан невольно вздрогнула. «Эта тёмная ночь! — пробормотала она про себя. — Эта… ночь!» И тут ей подумалось: а может, под «исходом» он имеет в виду что-то другое? Или ещё не догадался? И она спросила:

— Что значит… этот «исход»?

Четвёртый Барин обхватил себя руками и странно съёжился:

— Это значит, что ты убьёшь меня.

С воплем она уронила голову на стол и разрыдалась, катаясь головой по лежащим на столе рукам, всё тело содрогалось, плечи ходили ходуном.

— Малышка Чжанцзы… — только и вымолвил, глядя на неё, Четвёртый Барин.

«Всё кончено, — твердила она про себя. — Всё кончено, он всё знает, всё продумал наперёд…» — и рыдала всё громче, оплакивая себя, оплакивая всю семью Суй. Своими рыданиями она словно хотела обрушить весь этот дом. Из внешней пристройки прибежал всполошившийся Бо У, заглянул в окно и тут же втянул голову обратно. Сотрясавшаяся в рыданиях Ханьчжан соскользнула со столика на кан. Волосы намокли от слёз, они исчертили полосками белое прозрачное лицо, стекали на нежную шею.

Четвёртый Барин сначала сидел выпрямившись, но в конце концов не выдержал, наклонился и обнял её. Человек уже немолодой, он смотрел, свесив голову, на холодное, как лёд, умытое слезами прекрасное личико и раз за разом вздыхал. Утирал ей слезы мясистыми пальцами и каждый раз вытирал их об одежду. Потом она вдруг перестала плакать.

— Эх, дитя моё, — неторопливо начал Четвёртый Барин. — Названый отец знает, о чём ты плачешь. Ты плачешь внешне, а я плачу внутри. Плачу об этом исходе. Я ждал его, ждал немало лет. И знаю, что для меня он будет лишь такой. Вспоминаю тебя в прошлом, когда тебе было восемнадцать, ты была просто очаровательна. Мне тоже было чуть за сорок, в самом расцвете сил. Много чего было тогда неподобающего, но в целом инь и ян сочетались, всё по законам природы. Потом я становился всё старше, не успел оглянуться — уже шестьдесят, продолжать так не годится. Это уже сверх всякой меры, нарушение установлений. Как сказал Конфуций, «следовать желаниям сердца и не нарушать ритуала». Такая вот истина. Странное дело, но в свои почтенные годы я не ослабел, я полон жизненных сил и хорош как мужчина. Разве может тут быть хороший исход? Но жаловаться мне не на что. Я доволен своей участью. Ну, кто я такой? Голодранец валичжэньский. А ты барышня из рода Суй, да ещё первая красавица. Умру без сожаления, вот и жду исхода. Пока ждал, а ты не приходила, радовался про себя, думал, ты сжала зубы, собрала волю в кулак, вот и не приходишь. Думал, наверное, легко отделался. Кто знал, что скрипнут ворота, и вот ты здесь. И я наконец всё же понял — этого исхода не избежать, это случится рано или поздно. Перед этим я хотел бы сказать тебе: не нужно считать это ложью (тот, кому скоро умирать, не лжёт): ты для меня сокровище, единственная в жизни. Ты очень дорога мне. Вот и всё.

С этими словами Четвёртый Барин без конца похлопывал её и поглаживал. Потом приподнял её лицо и поцеловал толстыми губами. Большая мягкая ладонь гладила её под медленное «Малышка Чжанцзы…». Ханьчжан бессильно дрогнула в его объятиях. А он продолжал:

— Малышка Чжанцзы, исход ещё не наступил, и Четвёртому Барину в самый бы раз соединиться с тобой. Таких дней, возможно, уже осталось немного. Не надо бояться, как раньше. Садись, выпей вина, хого как раз подоспел. — С этими словами он помог ей встать, плотно задёрнул занавески, спустился с кана и задвинул дверную щеколду. Ханьчжан уже не плакала, во рту пересохло, и она дрожащими руками налила себе супу. Суп был горячий, она ела осторожно, её прошиб пот. Четвёртый Барин пару раз высморкался, отодвинул столик на кане, обхватил бёдра Ханьчжан, легонько приподнял и с удовлетворённым «ага» притянул к себе. Большие ладони приводили в порядок её волосы, большущие ягодицы придвинулись, а руки легко уложили её. С его губ беспрестанно слетали выражения нежности и удовлетворения, будто он играл с котёнком. Он сидел рядом и любовался ею, то и дело проводя большой ладонью от шеи вниз. Через распахнутую на широкой груди одежду пахнуло горячим потом.

В это время в пристройке довольный Длинношеий У громко декламировал трактат Хуайнань-цзы [60] Хуайнань-цзы — философский трактат, созданный не позднее 139 г. до н. э., попытка объяснить мир на основе мифологии, истории и наблюдений. , и строчки долетали через окно:

— «Неясное и смутное не представишь; смутное и неясное не поддаётся. Потаённое и сокровенное не имеет формы, растущее и проникающее не нуждается в движении, то твёрдое, то мягкое, то сворачивается, то разворачивается, вздымаясь и опускаясь с инь и ян…»

Четвёртый Барин пропускал всё мимо ушей. Склонившись к Ханьчжан, он, застыв, рассматривал синеватые кровеносные сосуды под прозрачной кожей.

Длинношеий У продолжал читать выразительно и размеренно, уже страшно возбуждённый. Теперь это были строчки из Баопу-цзы [61] Баопу-цзы — даосский энциклопедический трактат, написанный в 317–320 гг. Гэ Хуном в популярной форме, рассчитанной на широкий круг образованных читателей. :

— «…безмерно в своей глубине, поэтому подвластно малое. Простирается далеко, отсюда сокровенная тайна. В высоту достигает небосвода, шириной обнимает восемь граней земли, сверкает подобно солнцу и луне, стремительно как молния. Может промелькнуть и исчезнуть, падать потоками звёзд, разливаться прозрачной струёй, клубиться и плыть как облака…»

Толстым пальцем Четвёртый Барин нажимал две ближайшие вены Ханьчжан и смотрел, как они набухают под кожей. Потом отпускал палец, и кровь возобновляла стремительный бег. А он покрывал её тело поцелуями.

Первым, кого увидел вернувшийся в Валичжэнь Суй Бучжао, был чудак Ши Дисинь. Он ходил вдоль крепостной стены с навозным ведром, подвешенным на лопате. Вообще-то повозки здесь не проезжали, и из уважения к старинной крепости справлять малую и большую нужду люди отходили метров за сто. Так что корзинка оставалась пустой. После того как Суй Бучжао оправился в город посмотреть на старый корабль, у Ши Дисиня появилась новая странная мысль: наверное, Суй Бучжао умрёт. Основания так думать у него были: с древних времён в городке повелось, что пожилые люди не покидают своих домов. Потому что если старик забредёт в чужие края, его косточки на чужбине и зароют. Движение на дорогах нынче оживлённое, Суй Бучжао на своих маленьких ножках и так спотыкается, а тут ещё поклажа — точно почти верная гибель. Чтобы проверить свои предчувствия, старый чудак ежедневно прогуливался у стены или забирался на зубцы и смотрел вдаль. Но вот сегодня вечером, уставившись на лучи зари, он тут же заметил стремительно ковылявшего Суй Бучжао. «Вот те на! Везёт же уроду!» — воскликнул про себя Ши Дисинь и спешно спустился со стены. Суй Бучжао подошёл, старый чудак отшвырнул корзинку, оставив в руках лишь заступ. Стену заливала заря, вокруг ни одного прохожего. Суй Бучжао шагал широко, обливаясь потом, а когда поднял голову и увидел старого чудака с посверкивавшим заступом, пот покатился ещё пуще. Оба наблюдали друг за другом ещё издалека. Старый чудак прикусил губу и медленно поднял заступ над головой. Вытянув длинную шею, Суй Бучжао уставился на заступ по-петушиному. Старый чудак качнул заступом пару раз и с силой воткнул в землю, вырвав целый ком. «Тоже мне мятежник!» — выругался он.