Клаудио Магрис - Дунай

Полная утрата отнимает дар речи; литература пытается рассказать об этом и до некоторой степени изгоняет, побеждает это состояние, преображает его в нечто иное, конвертирует неумолимую и недостижимую инаковость в ходячую монету. Неуверенный путешественник, не знающий, за что хвататься, просматривая свои заметки, не без удивления обнаруживает, что сам он спокойнее и радостнее, а главное — решительнее и увереннее, чем казалось ему, пока он жил и странствовал; он обнаруживает, что дал ясный и четкий ответ на одолевающие его вопросы в надежде, что однажды эти ответы убедят и его самого.

Так мы оказываемся в дарящем уверенность царстве литературы. Здесь все прелестно, все дарит покой, как двери и площади Пассау. Путешественник, отвлекшись от монотонного биения, отмеряющего ход времени в его венах, начинает походить на молодого купца из Нюрнберга, который в 1842 году отправлял из Пассау вежливые послания, расхваливая вина, библиотеки, склады, торговлю и прекрасную Терезу и сожалея лишь о том, что во время обеда не сумел усесться рядом с девицей, а оказался рядом с ее теткой, величественной матроной в чепце, которая от закуски до десерта беспрерывно трещала о своих болезнях, недугах, хворях и о том, какое лечение назначил ей семейный врач доктор Герхардингер.

В зале ратуши на колоссальной картине Фердинанда Вагнера, исторического живописца мюнхенской школы конца XIX века, изображена Кримхильда, входящая в Пассау через ворота Паулюстор в сопровождении своего дяди епископа Пильгрима; Кримхильду радостно приветствуют горожане, выражающие ей почтение и приносящие дары. Картина далека от суровой сдержанности «Песни о Нибелунгах», скорее она напоминает грандиозную сценографию, сопровождавшую на закате XIX века возрождение этого мифа, или зрелищный фильм Фрица Ланга «Нибелунги». В изображенной Фердинандом Вагнером сцене Кримхильда отправляется в Паннонию, на свадьбу с Аттилой — для нее это первый шаг на пути осуществления плана мести.

Месть, о которой величественно повествует поэма, отражает этос семьи, которому северный вариант мифа противопоставляет нечто иное. В «Песни о Нибелунгах» за Зигфрида, предательски убитого в лесу солнечного героя, мстит его супруга Кримхильда, решающая выйти замуж за могучего короля гуннов Аттилу, чтобы с помощью его огромной армии уничтожить собственных братьев — бургундских князей и убийц Зигфрида. В северных вариантах мифа, собранных в «Эдде» (книге древнескандинавских или исландских песен, сочиненных, по всей видимости, между IX и XII веком), воины Аттилы уничтожают убийц героя, которого зовут Сигурд, Аттила в «Эдде» также женится на его вдове, которую зовут Гудрун и которая является сестрой убивших героя князей. В обоих случаях за прославлением мифического героя, одолевшего дракона и воплощающего силы света и весны, следует прославление его убийц и мужества, с которым они встречают поток гуннов и неотвратимую смерть. Автор или авторы поэмы воспевают воинскую доблесть германцев, бросающих вызов судьбе, зная, что им суждено погибнуть; так поэмы причудливо повествуют о закате бургундского королевства, падшего под натиском гуннов во времена варварских нашествий.

И все же между двумя вариантами мифа есть глубокое различие. В «Песни о Нибелунгах» Кримхильда желает отомстить за любимого и убить своих братьев, ей не будет покоя, пока братья не умрут один за другим. В «Эдде» Гудрун, также нежно любившая Си- гурда и оплакивавшая его гибель, пытается разрушить ловушку, которую Аттила приготовил ее братьям, а не расставляет ее собственными руками, как в немецкой поэме; она мстит не убившим ее супруга братьям, а Аттиле и гуннам, зверски убившим ее братьев.

В «Песни о Нибелунгах» верх одерживают любовь, основанные на свободном выборе супружеские узы, сердечная привязанность и сознательно выбранная верность; в «Эдде» главным оказывается этос рода, фатальная верность кровным узам, которые не выбирают, ибо они выходят за рамки всякого личного выбора и столь же неизбежны, как законы природы. Любовь приходит и уходит, брачный союз можно расторгнуть; связь братьев и сестер — эпическая и объективная данность, как даются от природы черты лица и цвет волос.

В истории культуры, как и в частной жизни, нередко возникают напряжение и противопоставление между семьей, в которой ты появился на свет, в которой ты являешься сыном или братом, и семьей, которую ты создаешь, в которой ты становишься супругом или родителем. Разумеется, в «Эдде» важнее первая: ее суровые слова пронизаны осознанием необходимости, а не свободы. В мире «Эдды» существуют лишь неотвратимые события и предметы, воин превосходит другого в сражении, подобно тому как ясень возвышается над кустарником, кони скачут под пурпурными небесами, золото варварских украшений отливает красным; в этом мире, который так очаровывал Борхеса, все неизменно, все так, как есть, суд в нем вершит меч, то есть последовательность событий, «умереть» равно осознанию того, что отпущенное судьбой время истекло.

Обычно литература охотнее описывает эпическую общность родной семьи, в которой человек выступает частью хора: Ростовы из «Войны и мира», гармония и созвучие в их доме; Будденброки, для которых коллективная верность славному имени семейного предприятия важнее соблазна таинственных очей Герды, чужеземной жены, и любви прекрасной Тони к юному Мортену; члены семейства Буэндиа из «Сто лет одиночества», напоминающие камни, из которых сложена Великая Китайская стена.

Изменения в обществе, разрушившие патриархальные узы и ослабившие единство семьи, не избавили от ностальгии по свойственной саге краткости; поэзия нередко разоблачала удушающую и подавляющую мощь эпической семьи, но часто признавала ее очарование, словно не в силах устоять перед цельной единицей — неоспоримой, как сама жизнь.

Новая, рождающаяся семья — это смелая и непредсказуемая одиссея, полная трудностей и соблазнов, закатов и возвращений к жизни; опасной полноте сознательно выбранной, полной страсти совместной жизни нашлось немного адекватных поэтических выражений — возможно, нам страшно признать, что осознанность подразумевает разочарование, нам легче искать убежище в детстве.

На страницах произведений всемирной литературы встречается немало семейств, подобных Будденброкам и Буэндиа, но мало картин напоминает то, как Гомер изображает Гектора, Андромаху и Астианакта, — жизнь, достигающую высшего величия и вращающуюся вокруг супружеской и отеческой любви, вокруг Астианакта, зачарованно глядящего на отцовский шлем, и отца, надеющегося, что сын его превзойдет.