Алексей Рыбин - Фирма

– Денежку-то платят? – спросила более прагматичная Нинка.

– Ха! – Эльвира открыла ящик письменного стола, достала приготовленные деньги и вручила подругам по две бумажки – по сто и по пятьдесят долларов.

– Круто! – Людка сунула деньги в кошелек. – Каждый день бы так, а, девчонки? Мне как раз сейчас бабки нужны – просто смерть!

– А что за публика? – спросила Нинка. – Бандюганы, что ли?

– Ага, – ответила Эльвира как можно более равнодушным тоном. Нинка-то тертый калач, а вот Людмила, мамина дочка, может замандражировать.

– Серьезно? – Людка отставила в сторону сумку, в которую складывала вещи. – Девочки, я как-то это…

– Что, боишься?

– Ну, в общем, девичья честь меня не очень беспокоит, а вот общее состояние здоровья как-то не хотелось бы подвергать…

– Думаешь, побьют? – усмехнувшись, перебила ее Эльвира.

– Ну, побить-то не побьют, я надеюсь, а…

– "А" будет только по желанию. С нами едет наш новый директор.

– То есть? – в один голос воскликнули Люда и Нинка. – А Вика?

– Девчонки! Давайте сегодня попробуем с новым человеком. Видите, как покатило сразу… Ладно, скажу вам все. Хотела после концерта, но если вы сомневаетесь…

Эльвира достала деньги – все две с половиной тысячи – и положила на стол.

– Вот.

– Что это? – Нинка взяла пачку стодолларовых купюр, быстро пересчитала, положила на место. – Две с половиной штуки. Это откуда, Эля, а?

– Просто не хотела вас волновать перед концертом. Я подписала новый контракт. А это – аванс.

– Контракт? А Вика?

– Девчонки, ну вот, начинается. Я же говорила – давайте потом…

– Да ладно, тут все взрослые. Мы профессионалы, Эля. Работа есть работа. За нас не волнуйся. Лучше поясни, что за контракт.

Людка села на корточки перед Элей и заглянула ей в глаза.

– Думаешь, я кручу? – спросила Эльвира. – Недоговариваю?

– Нет, что ты…

– Вот и славно. Понимаете, девчонки, как писал О.Генри, "Боливар не выдержит двоих". Думаю, если все пойдет нормально, мы с Викой останемся подругами. Но бизнес есть бизнес. Такие уж правила. Или работать серьезно, или в дочки-матери играть.

– Ладно, с Викой разберемся, когда она приедет, – рассудительно сказала Нинка. – Ты скажи вот про это. – Она кивнула на деньги.

– Повторяю, я получила аванс. Контракт со мной подписал Моня.

– Моня?! – Люда вскочила. – Круто! Он классный парень!

– Классный. Да, – медленно произнесла Нинка.

Эльвира посмотрела на нее.

– Слушайте. Давайте договоримся. Раз и навсегда. Вы думаете примерно так: раз я подписываю договор без вашего ведома, то в один прекрасный день могу и вас кинуть, как мы сейчас Вику. Правильно?

Нина кивнула.

– Нет, девчонки. Мы вместе начали, вместе и останемся. Я отвечаю за базар. И больше мы эту тему не обсуждаем. В контракте написано, что основной состав группы – трое музыкантов, то есть мы. В зависимости от обстоятельств состав может расширяться, однако трое остаются неизменными. Все. Вопрос снят.

Нинка хотела что-то сказать, но тут раздался звонок в дверь – требовательный и длинный, как звонят люди, знающие, что их визит чрезвычайно важен.

– Ох ты, е-мое! – воскликнула Эльвира. – Это Моня. Девчонки, едем. Моня сказал, что транспорт обеспечит в оба конца.

– Круто! – улыбнулась Людка. – А далеко ехать-то?

– В Московский район.

– Там клуб, что ли?

– Ну, типа того. Можно сказать, что клуб.

Митя долго не понимал, что с ним происходит. Он постоянно думал о Стадниковой и вдруг осознал, что ревнует ее к Гольцману. По-настоящему. До какого-то сумасшествия.

В свое время – давным-давно, как казалось Мите, – он решил, что периоды влюбленности, этого неопределенного, но чрезвычайно сильного и вредного для работы состояния, у него закончились. По мнению Мити, влюбляться можно было лет до тридцати. После этой черты мужчина должен забыть о всяких глупостях и заниматься делом. Не влюбленность ведь делает мужчину мужчиной, а дело, которому он служит, которое делает хорошо и за которое получает хорошее вознаграждение. Как моральное, так и материальное.

Митя Матвеев, как любой человек, переживал целую серию влюбленностей – в школе, потом в институте, в стройотряде, на юге… Когда ему стукнуло тридцать и он начал делать первые шаги по лестнице благосостояния и достатка, когда начал планомерно заниматься бизнесом, Матвеев решил, что с романтическими увлечениями покончено – и по причине возраста, и по причине рода деятельности. На влюбленности просто не было ни сил, ни времени.

Да и какие могли быть влюбленности, если все свои естественные, биологические желания Митя мог легко удовлетворить с такими красотками, о которых большинство российских мужиков могут только мечтать. И не просто с красотками, а с высокими профессионалками своего дела, умеющими и знающими все и способными растормошить самого хилого в сексуальном смысле мужичка. Между тем Митя хиляком не был, через знакомых хозяев агентств, специализирующихся на обеспечении ночного досуга клиентов, он заказывал, как правило, двух девушек на ночь, а иногда и трех. И был очень доволен этой стороной своей жизни.

А совсем недавно все изменилось. Незаметно, без каких-либо предварительных симптомов и звоночков, подползла и завладела всем его существом болезнь, против которой, как ему казалось, у него много лет назад выработался устойчивый иммунитет.

…Митя ехал на своем "Опеле" за "Мерседесом" Гольцмана и с ужасом понимал, что его слежка даст именно тот результат, которого он опасался больше всего.

Как и предполагал Митя, машина Гольцана остановилась возле дома, где теперь жила Стадникова.

Борис Дмитриевич шагнул на тротуар, что-то сказал шоферу и скрылся в подъезде.

Митя вошел во двор и, сев на лавочку в небольшом скверике, принялся наблюдать за окнами квартиры, в которой сейчас находились Ольга и Гольцман.

"Что ему надо, старому козлу? – думал Митя, куря одну сигарету за другой. – А ей-то, ей на что сдался этот урод? Что она в нем нашла?"

Свет в квартире Стадниковой не выключался, но для Мити это было еще болезненнее, чем если бы он дождался кинематографического момента, когда окна любимой вдруг погружаются в темноту и герой вместе со зрителями понимает, что теперь любимая падает в постель с удачливым соперником. Недвусмысленный и незамысловатый режиссерский ход.

"Она любит, гадина, при свете трахаться… – Митя сплюнул. – Ну, как же так? Как же так? Ведь тогда, на кухне… и потом, всю ночь… что она мне говорила? Любимый мой, говорила. Единственный мой, родной мой, говорила. Это же не галлюцинации…"

Митя хотел спать, ему нужно было ехать домой, срочно связываться с Москвой, Рябой ждал его звонков, но Митя продолжал сидеть на лавочке, не в силах отвести глаза от окон Стадниковой.