Д. Томас - Арарат

К его удивлению, в дверь постучал сам хозяин, вошел, взял письмо и сообщил, что внизу его дожидается дама. Обуреваемый любопытством Чарский, заподозрив, что это может быть связано с каким-то таинственным любовным приключением, сказал, чтобы ее проводили наверх. Вскоре появилась Наташа Корнилова. Она извинилась, что беспокоит его, тем более что он только от них; просто так случилось, что она ехала в театр и по пути, повинуясь внезапному позыву, решила заскочить к нему, чтобы спросить совета. Она не знает, как ей справляться с мужем. Он такой меланхоличный, почти всегда; такой мрачный, такой безалаберный в привычках… Чарский посоветовал не держать его слишком крепко в узде; однако Наташа возразила, что все наоборот: это Корнилов ее держит . Чарский со вздохом сказал:

– Да, уверен, что так оно и есть.

Они говорили около получаса. Чарский нашел, что в отсутствие Корнилова она гораздо привлекательнее и уравновешеннее, и стал относиться к ней намного теплее. Она, конечно, совершенно незрелая особа, но чего можно ждать от восемнадцатилетней девушки, получившей вольную крепостной крестьянки, ко всему прочему плохо образованной? Теперь он верил, что она искренне хочет доставить счастье своему мужу. Он даже обнаружил, что в ее маленькой пухлой фигурке, крупных чертах лица, вьющихся черных волосах и исходящем от нее довольно пряном запахе скрывается некоторое очарование. В ней чувствовалась природная жизненная сила, но как долго она ее сохранит, будучи замужем за Корниловым?

Провожая ее, он в неожиданном порыве нежности поцеловал ей руку.

Чарский сдержал свое обещание навестить Катерину Орлову. Как только Москву запорошили первые снегопады, он вывез ее на санную прогулку. Укутавшись в медвежьи полости и одеяла, они быстро скользили по городу вдоль скованной льдом реки, пока не выехали в лес. Завывал ветер, пробирая их до костей, но тонкое лицо ее так и пылало.

Откладывая возвращение в Петербург со дня на день и с недели на неделю, он заезжал к ней почти ежедневно. Иногда ей бывало так плохо, что она не могла выйти. Не могла порой даже подняться с дивана. В таких случаях Чарский сидел с ней; они беседовали или читали, а мадам Орлова приносила им чай. Однажды он быстро наклонился к некрасивому, изнуренному болезнью лицу Катерины и прижался губами к ее губам…

В один из редких вечеров, когда они с Корниловым, как в старые времена, выпивали наедине друг с другом, он признался ему, что опасность внезапного появления ее матери, опасность, что она застанет их врасплох, придает всему делу еще большую остроту, подливает, так сказать, масла в огонь. То же самое можно было сказать и о серьезной болезни девушки: о неестественном ее румянце, блеске глаз особого рода, прозрачности кожи и ставших почти бесцветными губах. На Чарского сильно действовало болезненное очарование всего этого – вот она, рядом с ним, живая, трепещущая, задыхающаяся, с пылающим лицом, с разметавшимися волосами… но сколько это еще может продлиться?

– Почему это так? – спросил он младшего своего товарища. – Можешь ты объяснить? Ты когда-нибудь влюблялся в чахоточную?

Корнилов отвечал в старой, очаровательно циничной манере. Тем не менее он, по наблюдениям Чарского, сильно изменился. Он и говорил, и слушал так, как если бы находился не рядом, а совсем в другом месте. Смуглое лицо его размягчилось. Его вид «остепенившегося женатого человека» раздражал Чарского, заставлял попытаться найти какую-нибудь трещинку, изъян в его влюбленности. Он намеренно стал вплетать в разговор упоминания о бывшей жене Ивана: рассказал о том, как навещал ее в большом, изящной постройки доме, по которому Корнилов сильно скучал, хотя притворялся, что это не так. Упомянул также, что видел там его любимого волкодава.

Он заметил, что у Корнилова увлажнились глаза. Это его поразило безмерно: хотя он довольно часто наблюдал у Ивана приступы меланхолии, тот обычно или скрывал их с помощью грубых шуток, или выставлял напоказ в диких припадках, яростных выпадах против женщин или религии. В других же случаях просто напивался до полусмерти. Но Чарский никогда прежде не видел, чтобы он плакал. Это совершенно вывело его из равновесия, и он пробормотал какие-то извинения, от которых его друг, утиравший глаза рукой, лишь отмахнулся.

Dans l'adversité de nos meilleurs amis, nous trouvons quelquechose qui ne nous déplaît pas.

La Rochefoucauld [18]

Однажды ночью, когда Чарский вернулся в гостиницу, проведя весь вечер у Орловых, его ожидала записка от Корнилова, написанная явно дрожащей рукой. Начиналась она почему-то с прощания; затем он благодарил Чарского за все то, что тот сделал, чтобы ему помочь; говорил, что для него была большая честь знать такого человека, как Чарский; просил его по мере сил заботиться «о Наташе и моей жене». По его словам, он отправлялся «в тихое место», для которого, как он чувствовал, был действительно предназначен. Перечитав записку раза три или четыре, Чарский ощутил покалывание в затылке и пришел к убеждению, что друг его пустил себе пулю в лоб. Он тотчас велел конюху снова запрячь лошадей и под завывания вьюги направился к дому Корнилова.

По мере того как сани, мчавшиеся сквозь густой снегопад, приближались к цели, напряжение Чарского все более и более усиливалось, становясь невыносимым. Его уже охватило горе, но в то же время он чувствовал и возбуждение из-за столь трагической концовки приятного, хотя и довольно скучного вечера в обществе Катерины и ее матери. Наташа будет безутешно рыдать, что он сможет сказать ей? Ему еще придется извещать об этом и родителей Корнилова, и его бывшую жену, которая тоже придет в отчаяние от такого несчастья.

Однако когда они достигли знакомого невзрачного дома, Чарский нашел своего друга в добром здравии; тот присматривал за тем, как упаковывают его сундук. Корнилов был удивлен приездом Чарского. Более того, он был в полном недоумении. По его словам, он надеялся уехать, не обременяя себя утомительными прощальными сценами. Наташи дома нет, она у друзей, а когда вернется, то найдет адресованное ей письмо – если, конечно, она вернется. Их отношения невыносимы, и с каждым днем становится все хуже. Он освобождает ее от кошмара, в который ее вовлек. Он отправляется на юг, в Армению, в Эрзрум, на самую границу империи. Он бывал там прежде, когда служил в армии, и считает, что там очень спокойно. Безмятежно.

Чарский, понимая, что спорить бесполезно, обнял его по-братски, пожелал удачи и со спокойной душой поехал к себе. Теперь, когда Корнилов уступил своей тяге к дальним странствиям, мысли Чарского немедленно обратились к дому. Через несколько дней, после более продолжительного и неловкого прощания с Орловыми, он покинул Москву и отправился в свой родной город.