Д. Томас - Арарат

Не говорили ли вам женщины в Советском Союзе, что ваше творчество является примером сексуального шовинизма? Кто-нибудь давал вам об этом знать?

Господи, не понимаю, о чем вы говорите.

Я имею в виду, что вы относитесь к женщинам как к объектам, что явствует из ваших замечаний насчет безмозглых блондинок, титек, юбок, под которыми прячут голову, и женщин, забавляющихся с евнухами. В своих сочинениях вы скрываете ненависть к женщинам под личиной сострадания, но постоянно показываете их жертвами насилия. Вопрос состоит лишь в том, говорили ли вам женщины в вашей стране, как они к этому относятся.

Дейв, я не могу отвечать на такую херню.

Над чем, Виктор, вы сейчас работаете?

Ну, я только что закончил большую поэму – не совсем поэму, скорее новеллу, повесть – о Московской Олимпиаде. В ней пара тысяч строк, а может, чуть больше. В общем-то в ней говорится об английских бегунах – Коу и Оветте. Ну, я сравниваю их в своей поэме с Диоскурами, небесными близнецами. Они произвели на меня огромное впечатление, но еще большее – вся Олимпиада, которую я видел. Могу только пожалеть, что американцы не смогли на нее приехать. Это очень досадно.

Вы будете читать эту новую вещь в Нью-Йорке?

Да.

Две тысячи строк?

Ну, думаю, в ней около двух тысяч трехсот.

Почему у русских поэтов такая хорошая память?

Да нет, дело здесь не в поэтах. Просто потому… ну, прежде всего, нас учат много запоминать наизусть в школах, так? Это как бы часть обычного советского образования. Таким образом, ну, вырабатывается способность впитывать в себя все, все что угодно. Я не знаю, как это на самом деле происходит. Дело касается не только моих вещей, это не одиночное плавание. У меня в голове почти весь Блок, Пушкин, Пастернак, Лермонтов. Не только поэзия, но и проза тоже. Не целиком прозаические произведения, но большие куски из них. Кроме того, мы не знаем, когда нам это пригодится. Это своего рода частное издательство, в вашей собственной голове.

В своей новой работе вы упоминаете об Афганистане?

Нет, там это было бы неуместно. Если кто-нибудь из ваших поэтов, скажем Уилбур или Хехт, напишет поэму об Олимпиаде в Лос-Анджелесе, думаю, он вряд ли упомянет о Сальвадоре, если только это не будет необходимо для самой поэмы.

Каковы ваши взгляды на ситуацию в Польше? Думаете ли вы, что Советский Союз вмешается?

Я полагаю, что польский народ сам решит свои проблемы. Надеюсь на это.

Вы говорили недавно о беге времени. Вам сейчас пятьдесят, хотя вы на них не выглядите…

Старше, да!..

…К вам всегда относились как к молодому поэту. Как вы ощущаете себя в роли человека средних лет?

Я не ощущаю себя в этой именно роли. Ну, последние три-четыре недели я ощущал себя очень старым – просто потому, что был не вполне здоров. Я не знаю, как именно я себя ощущаю. Ранит не то, что вы стареете, а то, что это происходит с миром. Вы остаетесь прежним, а мир вокруг вас стареет.

Кажется, я не вполне понимаю, что вы имеете в виду.

Ну, как это было в конце шестидесятых, все сильно переменилось. «Власть цветов», джинсы, ЛСД, однополые фасоны и прически, рок, хиппи, поэты-битники, Сан-Франциско, геи, да? Всеобщее культурное и сексуальное брожение. Я был здесь в шестьдесят седьмом, нет, в начале шестьдесят восьмого, и видел, как это все происходило. Это началось здесь, да? Мир изменился в том году, в шестьдесят восьмом, и всех это очень обеспокоило. Мир постарел, несмотря на мини-юбки и молодежную культуру. Вот что я имею в виду.

Большинство ваших примеров очень легкомысленны. Чем это объяснить?

Я очень легкомысленный человек – да. Конечно, в шестьдесят восьмом происходили и другие вещи, например, война во Вьетнаме. Но меня спросили, что я имею в виду, говоря, что мир постарел, и я дал прямой ответ. Джинсы повлияли на людей больше, чем Альенде или Никсон… Но это опять легкомысленно, да. Крайне поверхностно.

Как вы воспринимаете то, что вас называют ручным либералом Кремля?

Никогда не слышал такого выражения. А теперь я очень устал.

Спасибо, что ответили на наши вопросы.

Пожалуйста.

Удачной вам поездки.

Благодарю.

Большую часть дороги от аэропорта русский полулежал с закрытыми глазами, рухнув как подкошенный на пассажирское сиденье рядом с Донной. Время от времени он открывал глаза и смотрел на проносящийся мимо поток неоновых реклам; и однажды, сонный и усталый, он увидел прямо у себя над головой самую впечатляющую рекламу – высоко подвешенную над скоростным шоссе огромную золотистую луну. Он чуть было не спросил у Донны, что именно она рекламирует, когда до него дошло, что это настоящая луна. Он указал ей на нее и сказал:

– Здесь она больше!

Она вела машину быстро и непредсказуемо. Ее старый «додж» был опаснее, чем самолет Аэрофлота, но он слишком устал и ослаб, чтобы об этом беспокоиться. Ее нежный голос с новоанглийским выговором внушал полное доверие. Этот голос неспособен на обман или иронию, думал он. Например, он задержался после пресс-конференции, чтобы поговорить с милой, застенчивой, очаровательной корреспонденткой институтской газеты. Без следа иронии Донна сказала ему, что это был очень добрый жест с его стороны. Ее реальное присутствие подтвердило то впечатление, которое сложилось у него от ее писем, – она была совершенно невинна. Армянки верны по природе, писала она. Сурков ощутил уверенность, что ее муж, с которым она развелась пять лет назад, был первым и единственным мужчиной в ее жизни.

За исключением некоего таинственного друга по имени Григор, о котором она никогда не упоминала в своих письмах. Если Виктор не возражает, если он не слишком утомлен, то он зайдет на ужин, и они познакомятся. Она обмолвилась об этом случайно, когда Сурков упомянул о своем желании побывать на армянском богослужении. Она сказала, что не часто ходит в церковь (что его удивило, поскольку он воображал, что все армяне религиозны), но у нее есть друг, который ходит регулярно и будет рад взять его с собой в воскресное утро. После церковной службы ее друг обычно заходит к ней, чтобы вместе пообедать, так что это будет очень удобно.

Снова заметив луну, появившуюся из-за облаков над очертаниями Манхэттена, проступающими на фоне неба, Донна сказала:

– Зато в России поэты больше! Разве ты не гордишься, что они приехали в аэропорт, чтобы взять у тебя интервью? Такое, должно быть, случается нечасто.

– Не принимай этого всерьез, – проворчал он. – Просто они помнят, что, когда я в последний раз садился в самолет на Западе – в Англии, – получилось неплохое представление. Парочка здоровенных «приятелей» у меня по бокам… И с тех пор я как бы исчез из виду. Они не знали точно, чего им ждать. Ну что ж, щелкоперы вряд ли отработают плату за такси.