Дуровъ - Все схвачено

– Ты же сам жил в будущем до две тысячи седьмого. Так?.. А где в это время был Джуниор?

– Не понял, – сказал Гумбольдт.

– Сегодня на дворе семидесятый. Представим будущее, как ты его задумал. Джуниор заканчивает Иняз. Знает язык… английский, допустим… в совершенстве. Идет работать, женится, детей делает парочку… И естественно доживает до две тысячи седьмого. И ты с ним доживаешь. Если доживаешь: сорок лет к твоим пятидесяти семи – это вряд ли. Так что, скорее, тебя там уже нет.

– Согласен! Пусть ты прав. Но и его не будет.

– Куда он денется?

– Он будет жить за рубежом. За океаном. Он будет гражданином свободной страны.

– С чего это ты взял?

– Пока ни с чего. Не знаю. Но то, что он уедет, улетит, убежит, эмигрирует из этой блядской страны как можно скорее, я уверен абсолютно!

– Ты знаешь, легально и без скандала уехать он сможет только после воцарения Пятнистого. То есть после восемьдесят пятого. А до этого граница была на замке… Но, как ты наверняка помнишь, именно после воцарения Пятнистого все эмигрировавшие потянулись назад, на родину. Потому что там они никому на фиг не нужны были – за исключением единиц, а в родной стране – героями стали. Плюс мучениками режима. Или ты его раньше вытолкнешь – как мученика режима? А он не приживется за рубежом и тоже вернется. Вопреки всем твоим стараниям.

– Я думаю об этом, Легат, – с непонятной грустью ответил Гумбольдт. – Все время думаю. И придумаю.

– Бог тебе в помощь, – сказал Легат.

Легонько и коротко обнял Гумбольдта, щекой к щеке прикоснулся и пошел к двери. И наткнулся на Джуниора со сковородой, на которой шипели и слегка брызгались хорошо зажаренные дольки картофеля.

– Вы куда? – удивленно спросил Джуниор. – А обед?

– В другой раз, парень, – ответил Легат. – Будет время… – отпер дверь – замок простой был, обернулся, сказал Гумбольдту старшему: – И, тем не менее – что смогу…

Столь нелюбимый Легатом «эффект бабочки» теоретически мог неожиданно сработать.

Если Гумбольдт остается в семидесятых, чтоб не дать себе самому юному сесть на четыре бесконечных года в лагерь по двум кретинским статьям Уголовного Кодекса, и если ему это удастся, то уверенность Легата в полной недееспособности оного эффекта может пошатнуться. Если, конечно, последствия будут очевидными и к тому же не сокрытыми от широкой общественности и сравнительно свободной прессы. Но пока речь шла почти буквально – о бабочках, то есть о мелких изменениях прошлого, которые могут, как гаснущая волна, и не докатиться до будущего, в котором живет Легат. И это было не страшно. Легату было не страшно.

Ну, познакомился он с Очкариком. Ну, присутствовал на эпохальной встрече Очкарика и Премьера, которая останется тайной для историков, и хрен с ними, пусть передохнут – с ударением на последнем слоге. Ну, сходил в прошлое отряд диггеров. Практически – просто погулять, без дела, если иметь в виду двух напарников Легата. Ну, местная Контора взбудоражена – от лелеемых, хотя и не совсем понятных возможностей… И так далее… И вдруг возникает «бабочка» гигант, которую ну прямо должны раздавить!.. А ее не давят. То есть Гумбольдт не теряет бездарно и страшно четыре года молодой жизни. Он поступает в Университет или в Иняз, как сегодня запланировано. Он не участвует ни в каких подпольных диссидентских забавах, заканчивает курс и идет работать… куда?.. ну, куда идет, неизвестно, Легат не спросил у старшего, какую именно специализацию избрал младший. И старший рано или поздно отойдет в мир иной просто в силу преклонного возраста, а в две тысячи десятом году Столица будет иметь одного Гумбольдта, брата Осы. А вернувшийся в свое время Легат будет издали наблюдать за своими подопытными персонажами…

Красиво? Вполне.

Правдиво?..

Тут решения нет. Уже несколько вариантов развития судьбы младшего и старшего придумано, какой-то из них, не исключено, сработает. Или никакой. Или есть еще варианты, Легатом не предусмотренные. И, наоборот, никаких вариантов вообще нет. Время покажет.

Джуниор – парень, судя по первому впечатлению, с сильной волей и явно – не ведомый. Скорее – ведущий. Хотя и затаенный какой-то… А новоявленный «папа» – человек все-таки сломанный жизнью. Не без склонности к истерии. Но характеры у них по определению похожи должны быть. Хотя и с вариациями…

Да, еще! Когда Гумбольдт под именем Раб на Главной Площади отдавал ему сигаретную пачку и ключи от ворот в тоннель, он, тихушник, все необходимые вводные про всех знал: и про себя, и про Джуниора, и про еще не рожденную, но уже успешную и всеславную сестру. Да что там знал! Он же общался с Осой! И не год, и не два, а больше! А судя по ее участию в ловле доверчивого Легата, ей Гумбольдт весьма близок и, не исключено, дорог. Брат ведь… Иначе чего она так о нем беспокоится?.. Он, смутно догадывался Легат, и про него много знал. Не только от Осы. Гумбольдт умнее и хитрее, чем хочет казаться. И этим – а еще и показной униженностью своей – не слишком симпатичен Легату.

Как сказал бы сам Легат: не мой человек.

А вот Очкарик в куда большей степени – его человек…

Впрочем, не преувеличивает ли он?

Ладно, поживем – увидим. Тем более что Легату не надо терпеть сорок лет, чтобы увидеть. Закончит свою миссию здесь, вернется в родное время и – увидит. Собак-ищеек пустит по следу, чтобы увидеть.

Да, еще небольшая, но колючая обидка – к слову.

Гумбольдт со своим липовым отцовством начисто переплюнул Легата с его наивным письмецом себе самому. И без груза грядущих сорока лет понятно: Гумбольдт мыслит масштабно и мощно, а Легат – игриво разменивает свой золотой на медные монетки. А чему удивляться? Темперамент разный, чувства разные, хотелки радикально разные. Хотя время – вещь необычайно длинная, сказал классик. Поживем – увидим. У Легата фора для «увидеть» – гигантская. И медные монетки, кстати, для жизни куда практичнее и употребимее, нежели неразменный золотой…

И куда, скажите, податься бедному the time traveler Legat на склоне дня, не жрамши толком и в гордом одиночестве? Пилить на ночь глядя домой в Столицу, чтобы поесть и переночевать, а с раннего утра – опять в тоннель? Род мазохизма, Легату не свойственного. В «Мать-город», в свой номер, душ, бокальчик виски из бара – был в номере бар для странствующих и путешествующих от Конторы… Программа-минимум. А программа-максимум, счел Легат, это программа-минимум плюс обед, плавно переходящий в ужин в ресторане отеля, плюс очередная вечерняя прогулка… где?.. об этом подумаем позже.

И к десяти утра – к Очкарику.

Спустился в холл отеля, спросил у портье, а нельзя ли сегодня сходить в какой-никакой хороший театр на дефицитный спектакль. Администратор знал, с кем имеет дело, поэтому сразу накрутил телефонный диск, пошептался с кем-то на том конце провода, трубочку уложил и сказал доверительно: