Леонид Сергеев - Летние сумерки

Заглядывая в прошлое, я думаю: «Как жаль, что есть невозможные вещи — нельзя вернуться в юность, встретиться с умершим другом, зачеркнуть необдуманный поступок, взять назад слова, вылетевшие в пылу».

Ну да ладно… К чему я все это говорю и сам не знаю; выступаю в какой-то слезливой роли. Такая роль не для меня, да и всякая другая тоже. Это до пятидесяти лет многие мужчины кого-то изображают, выдумывают себе образы, а мне теперь это ни к чему. Открою лучше дверь в настоящее.

Давно известно: под старость надо скопить все хорошее, что было в жизни — тогда будешь добрей и мудрей. Думается, я кое-что скопил, поскольку теперь, имея все необходимое для спокойной счастливой жизни, никак не могу быть счастливым — слишком много вокруг несчастных.

Недавно у меня были две необычные встречи. Первая — с другом режиссером Володей, с которым не виделся лет двадцать.

Когда-то мы встречались чуть ли не ежедневно. Он был страстно увлечен театром — прямо горел на работе; красивый, всегда безупречно одетый, он предъявлял беспощадные требования ко всем, кто его окружал и больше всего — к самому себе. Не раз он говорил мне:

— Ни черта не получается. Задумаю постановку — все вижу прекрасно, целостно, законченно, как картину великого живописца. Даже боюсь браться за работу. Но говорю себе: «Представь, в стране миллионы людей, а ты один до этого додумался, один можешь это сделать». Начинаю ставить — все разваливается. И чем дальше продвигаюсь в работе, тем больше проблем. Говорят, мастера отличает легкость в работе, а мне все дается с неимоверным трудом. Видно, я не мастер, только вбил себе это в башку.

Понятно, талантливому человеку всегда трудно с самим собой, но еще труднее тем, кто с ним общается. Его боялись; своими завышенными требованиями он доводил актеров до нервного срыва; некоторые актрисы прижимались к стене, когда он просто вышагивал по коридору театра; за его спиной шептались: «тяжелый характер», «злодей», но ему все прощали — его талант был слишком очевиден, а, как известно, талантливому человеку, личности, простительно многое: не только требования, невыдержанность и отвратительный характер, но и пьянство, чрезмерное увлечение женщинами — все то, чего нельзя простить посредственности.

Как ни странно, мне Володя не сделал ни одного замечания — может быть потому, что мы работали в смежных, но все-таки разных областях (я иллюстрировал книги) и наши встречи за рюмкой водки для него были некой разгрузкой. Нам было интересно друг с другом: он рассказывал о своей работе, я о своей — мне нравились его задумки, видение того или иного произведения, ему — мои иллюстрации, в которых он понимал толк. Володя уже тогда был легендой в театральных кругах, а я только начинал иллюстрировать книги и в художественных кругах был совсем не известен. Я гордился дружбой с ним и по-хорошему завидовал ему, и все хотел достичь хотя бы малой доли того, чего он достиг.

Но и кроме искусства нам было о чем поговорить — мы были одного возраста и оба сполна хлебнули всего, что выпало нашему поколению. Помнится, сколько бы я ни общался с Володей, мне все казалось мало, и никогда не хотелось расставаться с ним. Я и в кафе-то (мы выпивали в «Артистическом») приходил ради него и сколько бы ни окружало меня собеседников, ждал, когда придет он. Теперь я могу сказать точно — Володя был самым лучшим собеседником в моей жизни.

Случалось, мы засиживались в кафе до закрытия, а когда прощались и он направлялся к дому (недалеко от кафе), я ждал — обернется или нет? И он оборачивался и махал мне рукой, и я понимал, что нас связывает нечто большее, чем только разговоры за рюмкой водки, что мы родственные души и нуждаемся в поддержке друг другом.

Часто Володя приглашал меня к себе. Его квартира напоминала музей: на стенах висели фотографии артистов, фрагменты из спектаклей, на комоде красовались прекрасные небольшие фигурки из гипса, которые Володя делал в свободное время, просто так, чтобы занять себя.

Несмотря на музейно-строгую атмосферу в квартире, отношения между Володей и его женой — танцовщицей театра имени Немировича-Данченко, напоминали дворовые склоки. Жена называла его «неврастеником», «не мужчиной, а истеричной девкой». Он ее — «негодяйкой». Каждый из них по-своему был замечательным человеком, но уживались они с трудом. Дело доходило до драк, зато после них сразу же случались приступы страстной любви. Возможно, таким образом они разогревали сексуальность друг друга. И все же в конце концов разругались окончательно.

— Жена меня предала, — сказал Володя. — Завела любовника и перебралась к нему.

Он сильно переживал разрыв, а тут еще запретили его постановку и сразу некоторые театральные друзья отвернулись от «режиссера диктатора».

Но Володя продолжал работать в обычном бешеном ритме и вскоре на периферии поставил прекрасный спектакль. В те дни он пребывал в радостном возбуждении.

— Понимаешь, — делился со мной, — там замечательные зрители, искренние, восприимчивые, не то что избалованные московские театралы. Там я понял, что душа страны в глубинке, вдали от всякого блеска.

Бесспорно, у него была внутренняя опора — его творческие силы, которые помогали не расклеиваться от неприятностей. Правда, однажды и они не помогли — он шел в кафе поужинать, но вдруг увидел в отъезжавшем троллейбусе жену с мужчиной и две остановки бежал следом, задыхаясь от ревности.

Так случилось, что вскоре мой друг вообще уехал из столицы и несколько лет ставил спектакли в провинциальных театрах. Я за прошедшие годы три раза менял местожительства. Короче, судьба на целых двадцать лет разлучила нас с Володей, и вот недавно он позвонил.

Я с трудом узнал его голос — когда-то высокий, энергичный, теперь он стал тихим, невыразительным — я услышал какое-то вялое бормотанье, еле разобрал слова. Он объяснил, что разыскал мой телефон через знакомых и сообщил — умер наш общий приятель и назавтра состоятся похороны.

Мы договорились встретиться в десять утра на станции метро Беляево у первого вагона.

Я приехал немного раньше времени, сел на лавку рядом с молодой женщиной и стариком, стал ждать Володю — совсем как когда-то в кафе.

Прошло минут десять-двадцать, старик оперся на палку и задремал, к молодой женщине подъехал мужчина, они радостно встретились и, обнявшись, направились к вестибюлю, а Володя все не появлялся. «Что такое, — думаю. — Может, перепутал и ждет у последнего вагона?» Я прошел в конец платформы, но и там его не было. Вернулся к первому вагону, смотрю — дремавший старик открыл глаза и смотрит на меня с недоумением. И внезапно я заметил… знакомые черты.

— Володя?

— Ну да, — угрюмо буркнул старик, тяжело поднялся, протянул руку.