Йоргос Сеферис - Шесть ночей на Акрополе

— Вы знаете Лонгоманоса? [8] Лонгоманос — вымышленный персонаж, представляющий собой пародию на выдающихся греческих писателей XX века Казандзакиса и А. Сикельяноса.

— Весьма смутно. Он меня пугает. За те пару раз, когда мы виделись, он произвел на меня впечатление, будто разговаривает, взобравшись на воображаемый стул.

По ходу развития беседы Саломея все чаще искоса поглядывала на Стратиса. Неожиданно она сказала:

— Да скажите же, в конце концов, что-нибудь забавное.

— Я полагаю, дорогая моя, — сказала дама, весьма задетая, — что все это, пожалуй, выдает ромея, [9] Ромеи — средневековое и более позднее народное название греков. который никого не признает выше самого себя. Таковы уж мы: был у нас великий король, так и того мы отправили умирать в изгнание. [10] 27 декабря 1922 года король Константин I был низложен и уехал в Палермо, где и умер 11 января 1923 года. Во время действия романа другой греческий король, Георгий II, также находился в изгнании (в Румынии).

Господин в другом углу курил и слушал с безразличным презрением. Время от времени он исподлобья поглядывал на Лалу, резко приоткрывая рот, чтобы выпустить дым на свободу. Наконец он заговорил:

— Воображаемый стул. То есть стул, который я бы нарисовал.

— Да, Фустос, — сказала Саломея. — Как и Мариго, которую ты рисуешь для своего Эдипа, — воображаемая Сфинга. [11] Более традиционная передача в русском языке — Сфинкс, которая, однако, не отображает женского рода этого сказочного существа.

— Естественно, — сказал г-н Фустос.

Польщенная Мариго смягчилась.

— Дело-то продвигается? Продвигается? — спросила Саломея. — А Иокасту ты нарисуешь?

— Конечно же, нет. Поскольку картину заказал Университет, это будут Эдип и Сфинга.

— Жаль! — сказала Саломея. — Мне бы хотелось, чтобы ты нарисовал Иокасту в постели, а вверху, на прозрачном пологе — Эдипа и Сфингу, которых она словно видит во сне.

— Действительно, сон и есть трагедия, — сказала Лала.

Это были единственные слова, произнесенные ею. Она сделала нервозное движение, подобрала платье и погрузилась в облако, в котором царил спокойный рассвет ее лица.

— Видишь ли, дорогая, — продолжал г-н Фустос, — Университет ни за что не принял бы такой картины. А кроме того, боюсь, что тебе вскружили голову все эти современные фантазии, которые уже успели поистрепаться.

— И все же мне кажется, — сказала Саломея, — что Эдип — это человек с устремлениями, которые могла бы вполне удачно отобразить находящаяся под ним крепкая баба Иокаста, погруженная в кошмар знойной фиванской ночи.

Взгляд ее прошелся по комнате и стал отрешенным.

— Неужели вас ничего не волнует? — спросила она так, словно разговаривала с пустотой.

— Я занимаюсь серьезным искусством и настаиваю на этом, — ответил г-н Фустос. — Возьми себе, коль они тебя забавляют, всех этих неуравновешенных, в том числе Эль Греко, о котором в последнее время стали трубить, будто он — наш праотец. [12] Ср., напр., изданный позднее автобиографический роман Казандзакиса (литературного антипода Й. Сефериса) «Отчет перед Эль Греко».

Наступила тишина. Г-н Фустос закурил новую сигарету, аккуратно погасил спичку, выпустил струю дыма в сторону Стратиса и обратился к нему с вопросом:

— Вам нравится Эль Греко?

— Феотокопулос — одна из моих проблем, — сказал Стратис. — Каково его значение для Греции, мы еще не знаем.

— Он был болен, — сказал г-н Фустос и сделал жест, словно вычеркивал кого-то. — В настоящее время наукой уже доказано, что свои вытянутые тела он рисовал потому, что страдал болезнью печени.

Стратису захотелось сломать что-то. Он сломал зубочистку из масличного дерева, которую держал в руке. Только Саломея заметила это.

— Несомненно, — ответил он медленно, — что у него был и другой очень большой недостаток: он был необщителен.

— Необщителен? — в один голос спросили госпожа Мариго и г-н Фускос.

— Потому что он убрал из Толедо больницу, [13] Картину «Вид Толедо» Феотокопулос снабдил поясняющей надписью, первая часть которой переведена Й. Сеферисом по-гречески («Водоем») следующим образом: «Я был вынужден изобразить больницу дона Хуана Таверы в виде макета, потому что иначе она не только закрывала бы врата Бисагра, но и ее купол оказался бы выше города. Таким образом, поскольку я изобразил ее в виде макета и перенес в другое место, то счел предпочтительнее показать ее фасад, а не другие стороны. Что же касается ее местонахождения в городе, то оно видно на карте» (Прим. Й. Саввидиса). — холодно ответил Стратис.

— Какую больницу?

— Дона Хуана Таверы.

Наступило холодное молчание. Только Саломея пробормотала:

— Конечно же, больным-то что делать?

— Произошло нечто значительно худшее, госпожа Саломея, — сказал Стратис. — Страшно то, что все бездомные больные из Толедо приехали в Грецию — калеки и безумные, и все вместе они шатаются по улицам. Как теперь собрать всех этих беженцев? [14] Здесь и далее указания на греческих беженцев из Малой Азии, прибывших в Грецию после т. н. «малоазиатской катастрофы» — Поражения Греции в войне с Турцией 1919–1922 годов.

Голос Стратиса прозвучал теперь на диссонантно высокой ноте. Г-н Фустос нервным движением погасил окурок и поднялся. Вместе с ним поднялась и г-жа Мариго.

— Нужно будет зайти к тебе в мастерскую, — сказала ему Саломея. — Мне нравится видеть вещи еще до их завершения.

— Конечно, конечно. Договорись с Мариго.

Госпожа Мариго повернулась и попрощалась со Стратисом.

— Спокойной ночи, г-жа Сфинга, — ответил он.

Это ей польстило:

— Так говорит поэт. Правда, советую Вам заняться Лонгоманосом. Теперь он в Тибете. Как только вернется, я сообщу Вам, чтобы Вы узнали его получше.

— А я дам Вам воображаемый стул, — сказала, смеясь, Саломея.

Они ушли. Осталась только Лала. Саломея нежно взяла ее под руку. Стратис собрался попрощаться.

— Разве моя подруга не восхитительна? — спросила Саломея, опустив голову ей на плечо.

Глаза Лалы заиграли, словно листья тополя.

— Восхитительна, — сказал Стратис. — И молчать умеет. Если бы я тоже обладал этим даром, то не испортил бы вам вечер.

Он вышел. Тротуар был в полнейшем беспорядке. Он споткнулся и покачнулся всем телом. Облака ушли с неба. Было полнолуние. Он вынул лист бумаги и записал:

«Ноги наши путаются в нитях, сплетенных нашими сердцами».

После этого он пошел домой.

Четверг

Сегодня на рассвете я видел сон. Я был в деревне, перед нашим домом. Тогда. Погода отвратительная. Вокруг ни души. Я смотрел на море и следил за пароходиком с колесами, который дал задний ход, чтобы развернуться к Монопетро. [15] Островок близ Скалы Вурлы. Вурла (зд.) — городок в Малой Азии, предположительно на месте (или в районе?) античных Клазомен, в 40 км к западу от Смирны (Измира). Скала — гавань Вурлы. Бухта Вурлы составляет часть Смирнского (Измирского) залива. О Вурле Й. Сеферис пишет: «Единственное место, которое я даже теперь могу называть моей родиной в самом истинном смысле этого слова, — это место, где росло мое детство». Должно быть, было два часа дня — обычное время. Меня охватило неизъяснимое волнение, которое приходит, когда ищешь что-то, чего не хватает. Глядя на корабль все время сбоку (помню четко краски, затянутое тучами небо, взбитую колесами пену), я заметил Ф., которая стояла, наклонившись, на капитанском мостике. Я не смог разглядеть ее четко, но чувствовал ее каштановые волосы, словно поднимал тяжкую ношу. Едва корабль двинулся вперед, я проснулся в тревоге.