Елена Блонди - Инга. Мир

После ветра хлынет дождь, думала Инга, вон и солнце спряталось, устав упираться. А древнее русло уже маячит совсем близко. Хорошо бы успеть.

— Я сейчас, — окликнула Сережу, — иди, я догоню.

Он кивнул. А она прошла полосу песка поперек и ступила на сухие короткие травы, которые гнулись и трепыхались под ветреной рукой. Ступала бережно, выбирая места без колючек. Нагибалась, срывая изящные ветки пустынного кермека. Сламывала подсохшие стебли тысячелистника, увенчанные тугими плоскими корзинками цвета сливочного мороженого. Добавила в рассыпающийся букет несколько веточек пижмы, яркой, как яичный желток. И еще — легчайшие метелки вейника. Мягкие игольчатые ветки сизой полыни.

Серега ждал, стоя спиной к россыпи камней. Когда подошла, взял ее руку. И последние несколько шагов сделали уже вместе.

— Как тут, — ошеломленно сказала Инга, с жадностью разглядывая изменившуюся береговую линию, — а помнишь, стела прям в воду уходила?

— Море меняет берег. Наверное, не раз уже меняло тут.

Там, где когда-то Инга, смеясь, валилась с края камня в воду, теперь лежал плоский песок, просторный, и на нем — впадина, полная воды, наверное, дождевой, потому что по краям она заросла тростником и черным, уже пушащимся ожерельем рогоза. А стела, на которой (Инга прерывисто выдохнула, сильнее держась на сережину руку) по-прежнему стоял Иван, высокий, широкоплечий, с опущенным круглым щитом, а перед ним, чуть обернувшись — Лика, — стела отступила от моря и стала прямее, почти вертикально.

Они медленно подошли, молча встали перед вырезанным двадцать, нет, уже двадцать один год тому рисунком. Линии стали мягче, один угол камня выветрился поверху. Но это сделало барельеф лучше, казалось, он появился сам, вырос из глубины камня.

— И тебе доброе утро, Лика, — сказал Сережа, — здравствуй, Иван.

Инга отпустила его руку и подошла совсем близко. Положила у ног Ивана растрепанный букет. Увидела поодаль камни очага — черные, с серой золой внутри и торчащими из нее остатками плавника и обгоревшими ветками.

— Тут — люди. Серый, сюда люди приходят!

— Угу, — Горчик поднял руку, показывая на верхний край камня. Там, прижатые круглыми голышами, лежали сухие цветики, из тех, что отцвели еще в мае. А другие упали вниз и валялись там россыпью сухих стеблей.

Ночью они сидели у костра, накрывшись спальником, смотрели, как огонь трещит, кормясь ветками. Рядом со стелой светила синим, почти черным в темноте маленькая палатка. Серега намазывал хлеб паштетом из открытой банки, совал бутерброд Инге, она послушно кусала, протягивая руку за кружкой, в которой плескался древними запахами травяной чай.

Прожевав, сказала:

— Хорошо, что мы не пошли к райке-сарайке. Там очень грустно было бы. Здесь не так.

Он кивнул.

— Устала? Спать пойдем. Видишь, и туча ушла, не стала нас мочить.

— Так и надо. Она поняла. Смотри, там, в степи, наверное, дождь.

Далеко над травами громыхало, посверкивая тонкими ниточками молний. Сережа засмеялся.

— Бутылки. Ты сказала. А есть, я за камни уходил, там сбоку мусорка целая. И еще кострище. А сюда, видишь, не тащат.

— Молодцы, — сонно ответила Инга.

Ужасно лень было вставать, отлепляться от Серого, идти за камни с фонариком, чтоб пописать. Но после они лягут, снова вместе. Такое счастье.

— Слышишь? — он поднял голову.

Из темной степи, в промежутках между ленивым рокотом дальнего дождя слышался мерный стрекот.

— Ну вот. Едет кто-то. Что будем делать, Сереж?

— Ждать будем.

Стрекот постепенно превратился в рычание, запрыгал по темноте кружок света. Инга беспокойно всматривалась, а Сережа держал ее руку, иногда толкая плечом.

— Да не шебуршись. Нормально. Мотик, значит, всего-то двое там. Просто люди, Инга.

— Хорошо бы. У нас даже топора нету. Чего ты ржешь?

— Угу. Выскакиваю с топором, из темноты. И ты следом, вся сажей расписанная. Сиди.

Он встал, настороженно глядя на приближающийся мотоцикл. Тот потарахтел уже совсем рядом, на бровке травы за камнями. Умолк. Тихий говор приблизился. И в свет костра ступил высокий худой парень в черных штанах и и длинной футболке, черной же бандане на маленькой голове. Так же настороженно уставился на Горчика, перевел взгляд на сидящую Ингу.

— Вечер добрый, — выжидательно сказал Горчик.

Парень обернулся и сказал в темноту сердито:

— Вот видишь? И чего теперь? Ехай, ехай. Здрасти. Вы извините. Мы тут. Мы ненадолго. К ним.

Инга нахмурилась, соображая. А из-за спины парня вышла девочка, в шортах и широкой футболке с черепом. Лет с виду тринадцати, не старше. Повторила за ним:

— Мы ненадолго. Можно? Извините. Мне надо. К ним.

— К кому? — Инга тоже поднялась, оглядываясь.

А девочка пошла к стеле, огибая озерцо, и пропала в темноте за тростниками. Парень помялся, и с удивлением глядя на удивленные лица, объяснил:

— Мы к Морскому воину. И к Волне. Наська пристала, то сестра моя, Наська. Я завтра уже уезжаю, меня Вадик зовут, ну я пообещал, еще неделю назад, и забыл. Ну, так. Закрутился. А она сегодня ажно в истерике, ты обещал. Ну вот. Привез. Она только попросит, да мы обратно. Мы с Ковыльного, туда в степ километров тридцать.

— А… — сказал Горчик, а Инга сильно дернула его руку, чтоб помолчал. Сказала сама:

— К Морскому воину… А что она там делает? Сейчас?

— Что всегда, — снова удивился черный Вадик, — просит.

— Что просит? — ее пальцы все крепче сжимали Сережину руку.

— Почем я знаю, — Вадик, кажется, слегка рассердился, но вежливо сдержал себя, — вслух же нельзя. Вы не знаете, что ли? Я думал, вы сюда тоже. Просить.

— Ох, — сказала Инга и засмеялась, снова села, таща Сережу, чтоб сел рядом, — Вадик, вам чаю, может? У нас еще паштет, шпротный. Угощайтесь. Мы не знаем, извините. Вы расскажете?

Вадик важно кивнул и, подкатив камень, сел, став похожим на черного, освещенного красным кузнечика. Положил руки на тощие колени.

— Ну, тут просто ж все. Когда Морской влюбился в Волну, стал за ней везде, ходить, значит, а она над ним посмеялась сперва. И ушла. А он все равно, нашел ее, и так долго искал, что когда нашел, она уже согласилась. Потому что — упорный, как черт. Пришел, а она его ждет. Понимаете? Он поэтому без меча, потому что надеялся, не надо ее там воровать, увозить. Шел, чтоб сама. Ну, так. А теперь, если ночью его попросить, то сбудется. Только нельзя говорить, никому, чего просишь. Девки наши все сюда бегают. Ну и сдалека люди едут. Нась?

Повернулся, держа в руке сунутый Ингой бутерброд. Девочка стояла за его спиной, блестела глазами, поправляя короткие темные волосы.

— Ну, ты чего там, все? Поехали, что ли?

Наська вышла, кивнула и села, бесцеремонно сдвигая брата с камня, а заодно забирая у него угощение.