Раймон Кено - Вдали от Рюэйля

— Я — непризнан! — с горечью воскликнул де Цикада. — Непризнан!

Теперь он чесал уже спину.

— Но подумайте, мсье де Цикада, наша антология будет все же отличаться от этих пригородных газет, в которых…

— Знаю, знаю, — оборвал его де Цикада.

Он повернулся. Его лицо изменилось. Теперь оно стало странным. Он сел. Чуть склонился вперед, сложив руки на коленях. Он выглядел как перегонный аппарат [71] Возможно, аллюзия на сравнение дыхательного аппарата с перегонным кубом в «Трактате о Человеке» (1664) Декарта или в стихотворении Бодлера «Пляска смерти /Парижские картины»: «О перегонный куб, наполненный тоскою! О кладезь глупости, соблазнов и скорбей! Твои бока торчат решеткою кривою» (пер. В. Микушевич). .

— Знаю, — повторил он.

Он поднял руку, так как ему показалось, будто Жак собирается что-то сказать.

— Заткнись.

Добавил он.

— Сиди. Не двигайся. Плохо дело. Я сейчас сделаю себе укол. Начинается приступ. Твои небылицы меня доконали. Эмоции всегда вызывают у меня приступ.

— Извините меня.

— Заткнись, черт возьми!

Де Цикада встал, дотащился до так называемой кухни. Поставил ковш с водой на огонь, принялся что-то искать.

— Я могу вам помочь?

— Заткнись, черт тебя подери!

Из-за его неловких движений вот-вот по комнате разлетятся ампулы, иголки, брызги лекарств, но нет, нет, шприц ловко наполняется фармацевтической жидкостью, затем проносится иголкой вверх до кроватной тумбочки. Уверенным движением де Цикада развязывает шнурок на своих пижамных штанах, которые ниспадают к его ногам. Он растягивается на кровати, задирает свой халат, берет из коробки клочок ваты, откупоривает бутылку эфира, протирает маленький участок эпидермы, откладывает клочок ваты на тумбочку, берет шприц, вкалывает иглу в плоть, вводит туда субстанцию, вытаскивает иглу, кладет шприц на тумбочку, оправляет свой халат, закрывает глаза.

Анатомия пациента и движения санитара смутили Жака, да еще этот запах эфира. Он уже собирался улизнуть, но де Цикада удержал его жестом. Жак вернулся к окну и сел в кресло возле стола, на котором лежало несколько книг по геральдике — вот отчего у простолюдина запросто крышу снесет. Но Жак не утомлял себя тщетными сожалениями, поскольку по собственному усмотрению устанавливал свое благородное происхождение. Какой у него был герб? Его фамилия, как и его имя, требовали, чтобы на гербе были изображены раковины, но с тем же успехом он мог бы корировать-де золотом свой горностаевый крест, как Каэры [72] От брет. caer (красивый). , или маркировать-де красным три морды серебряных борзых, как Тьерри [73] Непонятно, от кого именно Кено образовывает несуществующую династию: от сына Кловиса, Тьерри I (?—534), короля Аустразии, от Тьерри II (587–613), короля Аустразии и Бургундии, от Тьерри III (652–691), короля Нестрии и Бургундии, или же от Тьери IV (713–737), короля франков. . Он любовался этими красивыми гербами, каждый из которых принадлежал ему, и находил на случайно раскрытых страницах разнообразные генеалогические сведения. Размышляя о радостях геральдирования, он отметил среди тщеславных обладателей частицы «де» порцию очередных жертв для Белепина. Он ему об этом расскажет.

Целый час де Цикада не шевелился лежа плашмя и, быть может, спал. Но наконец наступил тот момент, когда он принял сидячее положение и утер лицо ладонью.

— Интересно, да?

Жак закрыл книгу и положил ее на стол.

— Да. Обычно все эти штуки совершенно неизвестны.

— Не правда ли?

Де Цикада встал, сделал несколько шагов.

— Сейчас я себя чувствую лучше, — сказал он.

— Я очень рад, — сказал Жак.

— Сейчас я себя чувствую очень хорошо.

— Это было не опасно?

— Простое предостережение. Это не сильный приступ, который приходится гасить десятками уколов, в том числе морфия. Легкое предостережение. Сейчас я себя чувствую хорошо, сейчас я даже выйду, сейчас я прогуляюсь, я поеду в Сюрен. Поехали со мной, если ты не торопишься.

— С удовольствием, — сказал Жак. — Обратно я вернусь на прогулочном пароходике.

— Идея удачная и романтическая, — одобрил де Цикада.

Он снял свой халат, продемонстрировав фланелевый жилет, длинные трусы и подвязки для носков. Надевая брюки, он рассказывал:

— Ах, Сюрен. Ах, мой дорогой Жак, ты даже не знаешь, что это для меня значит.

— Я раскрою тебе один секрет, — добавил он, застегивая ширинку. — Если меня так волнует уже одно название, одно лишь название «Сюрен», то только потому, что там живет та, которую я люблю, женщина, которую я люблю, моя женщина, моя жена, моя супруга, которая меня покинула, которая меня оставила, которая меня бросила, она меня подставила, злодейка, после десяти лет супружеской жизни, мерзавка, но я ее все еще люблю, стерву, эх, малыш, иногда я гуляю неподалеку, время от времени я замечаю ее издали, она все такая же красивая, у нее все такая же бесподобная фигура, у нее все такой же свежий цвет лица, у нее парикмахерская в Сюрен, порой я осмеливаюсь подойти, чтобы увидеть ее мельком, вспомнить ее черты, ее формы, но издали, лишь издали, ибо она меня ненавидит, и если увидит, то набросится с кулаками, надает тумаков, как давала когда-то, эта женщина — особенная, не как другие, ах, Жак Сердоболь, ты даже не знаешь, как можно любить в моем возрасте, особенно когда это безнадежно, а оставила она меня, ты, малыш, даже не угадаешь, из-за чего или, точнее, из-за кого, ты еще слишком молод, чтобы знать о таких гнусностях, она меня похерила ради женщины, понял, м.ч., до тебя дошло, удивительно, не правда ли? ах, малыш, такие истории случаются только с поэтами.

Он закончил одеваться. Подробно оглядел себя в зеркале и выбрал трость. Удачно крутанул ее, после чего сунул под мышку.

— В путь! — воскликнул он.

Он хотел поймать фиакр около Мальмезона, но там их не оказалось. Он отважился сесть в автомобиль, ландо, Жак сел позади него. Так, на этом трясучем механизме, они отправились в Сюрен. Сначала они молчали, охваченные радостью от передвижения с такой скоростью по рюэйльскому округу, который оба так хорошо знали. Потом, в тот момент, когда машина зафыркала на подъеме, де Цикада возобновил разговор.

— Ты влюблен?

— Ну, в общем, у меня есть подружка.

— Понимаю. Это еще не любовь. Увидишь позже. Однажды. Как сожмет тебе тисками сердце, как разобьет его — хрясь! — а потом оно будет кровоточить, кровоточить. Всю жизнь. Но вернемся к нашим мериносам [74] Меринос, порода баранов. Выражение «вернемся к нашим баранам» впервые употребляется в анонимной пьесе XV века «Фарс Метра Пьера Патлена», сцена VIII. Этими словами судья призывает запутавшегося истца (купца-суконщика) вернуться к сути тяжбы, а именно к его претензиям в адрес ответчика (пастуха, который постоянно «терял» купеческих баранов). (я сказал «к мериносам», дабы избежать общего бараньего места, несколько избитого со времен Панурга [75] От гр. panourgos (изобретательный, способный на все). Трусоватый и изворотливый персонаж Ф. Рабле, появляющийся в «Третьей книге», неизменный попутчик Пантагрюэля. В «Четвертой книге», во время одной из экспедиций (к оракулу Дивной Бутыли, который должен разрешить вопрос женитьбы Панурга), они встречают на корабле заносчивого купца Диндено, с которым Панург ссорится. Желая наказать купца, Панург выторговывает у него одного барана, которого тут же бросает за борт. За бараном в воду бросается все стадо. Отсюда устойчивое выражение «панургов баран», т. е. человек, не имеющий собственного мнения и бездумно следующий за большинством. , избежать общего места — в этом суть всей поэзии, я заявляю тебе это между прочим, я шепчу тебе это между нами, не говори об этом никому! молчок! секрет! могила!), скажи мне, малыш, твоя антология это серьезно?