Рышард Клысь - «Какаду»

— Прицелюсь как надо…

— Слушай, Джек. Ты думаешь, не стоит все-таки таскаться с ним эту чертову пару миль?..

— Жаль времени, Джордж. Поверь мне…

— Черт!

— Хочешь, чтобы он проболтался?

— Черт!

— В городе нас ждут ребята…

— Напьюсь я сегодня, — с отчаянием протянул Жеребец. — Упьюсь мертвецки…

— Вот это дело, Джордж, — сказал разнеженным голосом Толстяк. — Надеремся по первому классу, а потом пойдем по девочкам.

— А, провались все! — снова выругался Жеребец.

— Ты о чем, Джордж?

— О старом сморчке, — тихо пояснил Жеребец. — Вдруг мне пришло в голову, что он уже никогда ничего не выпьет и никогда не пойдет по девочкам…

— Это точно, Джордж, — мягко сказал Толстяк, поднимая автомат. — Это точно! Это ты хорошо сказал…

Был тот час, когда из больших и унылых зданий с облезлой штукатуркой выходят бледные, измученные каждодневным сидением в канцелярии служащие, когда хозяйки с последними рождественскими покупками спешат домой, торговцы закрывают свои пестрые, сверкающие елочными украшениями лотки, а последние крестьянские сани и розвальни в упряжках с бубенцами торопятся поскорее выбраться из города, — был тот час, когда крепчает мороз, усиливается поземка и в глухих переулках путника подстерегают сумерки.

Я стоял на углу Krakauerstrasse и Bahnhofplatz, на углу Краковской улицы и Вокзальной площади, у самого края тротуара, по которому ползло многоликое чудище — серой змеей крадущиеся в предвечерних су мерках вдоль стен домов прохожие; стоял и внимательно наблюдал за всем, что творилось на площади и около единственного в этом городе вокзала. Большие вокзальные часы показывали пятнадцать часов пятнадцать минут; снег уже больше не сыпал, но мороз усиливался с каждой минутой; вдоль здания вытянулась цепочка военных грузовиков и легковых машин; толпа продавцов газет и сигарет запрудила все проходы, шумная толпа бедняков, назойливо сующая в руки прохожих свой жалкий товар, — сборище людей, у которых, так же как у меня, не было своего угла, им некуда было спешить, никто не ждал их возвращения, да и сами они, освобожденные и свободные от всего, ничего не ждали от этого вечера — он был для них таким же, как любой в году, — и не поддавались той особой предпраздничной лихорадке, которая с приближением ночи и появлением первой звезды все сильнее охватывала этот город.

Я страшно озяб и поднял воротник пальто. Мышцы совсем свело, а суставы совершенно одеревенели, так что с большим трудом мне удалось окоченевшими пальцами вытащить из кармана сигарету: справившись с этим, я стал растирать руки, дышать в ладони, чтобы немного согреть их — ведь руки мои должны быть быстрыми и ловкими, как у карманника, решившегося на бросок, сильными и гибкими, как у борца, готового к поединку; когда они наконец согрелись настолько, что можно было свободно шевелить пальцами, я направился к бару, расположенному на другой стороне площади.

Уже издалека бросалась в глаза огромная, бежавшая вдоль здания вывеска: RESTAURANT-KAFFEEHAUS «KAKADU» [4] Ресторан-кафе «Какаду» (нем.). . Название мне уже примелькалось — больше часа стоял я на площади, терзаясь самыми противоречивыми чувствами и наблюдая за входом. Заведение это казалось мне далеко не лучшим местом для встречи, назначенной Монтером, и, направляясь туда через площадь, я медленно стаскивал перчатку, руки у меня все время были начеку. Из кафе вышли двое полицейских, и руки мои сразу же оказались в карманах, неподвижные и спокойные, но полицейские, не обратив на меня внимания, прошли мимо и исчезли в толпе прохожих; несколько расслабив пальцы, судорожно сжимавшие рукоятку пистолета, и не вынимая рук из пальто, прячась за спину шедшего впереди железнодорожника, я проскользнул в дверь — это была автоматическая дверь добротной венской фирмы. Я прошел через гардероб и неожиданно очутился прямо на пороге шумного, прокуренного зала.

В первый момент мне показалось, что придется тут же уйти: все столики заняты, сесть негде; но потом я подумал, что лучше все же постоять у бара и подождать, пока не освободится место, чем торчать на тротуаре или кружить по Вокзальной площади, где то и дело шныряют жандармские патрули. Города я не знал, идти было не к кому, а встреча назначена именно в этой забегаловке, значит, именно здесь и надо ждать Монтера. Непрерывно наблюдая за залом, сосредоточенный и настороженный, я направился к стойке, по-прежнему сжимая рукоятку пистолета, холодное прикосновение которого придавало мне уверенности, казалось, пока я держу его в руках, ничто не потеряно и в любой момент, если кто-нибудь вздумает меня задержать, я смогу пробиться на улицу. Мысль эта приносила мне некоторое облегчение, хотя я, разумеется, вполне отдавал себе отчет в том, что улица для меня не больше, чем просто улица, как и для всех прочих, и, очутись я там, сам этот факт, по существу, ничего еще не решит.

Я подошел к стойке, у которой толпились подвыпившие мужчины, и только тогда заметил в углу, у возвышения для оркестра, свободный столик — это меня вполне устраивало. Я поспешил занять место, сев лицом к двери, ведущей в гардероб. Расстегнул пальто, снял шарф и еще раз внимательно оглядел зал, заполненный толпою одиноких мужчин.

Между столиками то и дело сновали проститутки, они подсаживались к мужчинам, уверенные в себе, наглые особой наглостью тех, которым терять уже нечего, вульгарные в своих усилиях заполучить хоть на одну ночь щедрого любовника, жалкие, несчастные и одинокие, заливающие свою тоску водкой, которую им так охотно предлагали случайные дружки в награду за проведенные вместе часы, за покорность, с какой им приходилось выслушивать плоские и сальные анекдоты, за все те унижения, которые выпадали на их долю; внешне беззаботные и веселые, а на самом деле настороженные и хищные, они, словно изголодавшиеся волчицы, подстерегали свои жертвы.

На эстраду после перерыва наконец вернулись оркестранты и заняли места у пюпитров, из гардероба ринулась в зал толпа только что прибывших с фронта отпускников; шумные, самонадеянные, вырвавшиеся из пут железной дисциплины и снова попавшие в обычную колею жизни солдаты вермахта толпились у стойки, одурманенные бездельем, упоенные праздностью заново смакуя жизнь, не желая упустить ни минуты.

— Два große Bier! [5] …больших пива! (искаж. нем.).

— Водка, мама, налей два водка.

— Schnaps, bitte, ein Schnaps [6] Водки, пожалуйста, одну порцию водки (нем.). .