Рышард Клысь - «Какаду»

— Если выбирать из двух зол, то я предпочитаю быть палачом, а не жертвой, терпеливо ожидающей исполнения смертного приговора.

— Палачи тоже обречены на гибель.

— Парадоксально, не правда ли?

Майор кивнул головой, его голос, когда он снова заговорил, стал еще глуше и бесцветнее.

— Не знаю, чем вы занимались прежде и кто вы на самом деле. Но, будь я на вашем месте, сложись обстоятельства так, что я не должен был бы носить этот мундир, один вид которого приводит в бешенство население всей Европы, я бы, вероятно, согласился на любую работу, даже работу каменотеса, лишь бы дожить до того дня, когда наконец кончится этот ад, это сверх всяких сил бесчеловечное время…

— Каменотесы тоже обречены на смерть.

— Ох, не надо преувеличивать. Есть же в конце концов какая-то группа людей, которые вне всяких подозрений у властей?

— Увы. Я знал двух каменотесов, повешенных только за то, что из склада каменоломни, где они работали, исчезло несколько килограммов динамита.

— Выходит, все под угрозой?

— Да.

— Действительно, временами не хочется верить, что все это происходит на самом деле.

— Мир, в котором мы живем, — дом умалишенных.

— И, несмотря на это, все внешне идет своим чередом, словно ничего страшного не происходит.

— Конечно. История повторяется. Земля вращается вокруг Солнца. По-прежнему существует четыре времени года. В сутках насчитывается двадцать четыре часа, день сменяет ночь. Этого никто и ничто не в состоянии изменить. Земля вращалась вокруг Солнца даже тогда, когда инквизиция заставила Галилея отречься от своей идеи о круговращении небесных тел.

Майор рассмеялся:

— Очень смешное сопоставление.

— Вот-вот! Оказывается, мы даже не разучились смеяться, хотя сейчас вовсе не до смеха.

— Вы полагаете, уместнее читать молитвы и предаваться покаянной скорби грешников?

— Вы католик?

— Да.

— Тогда ваши сомнения мне непонятны. Вы должны сделать все, что в ваших силах, чтобы спасти хотя бы душу от вечных мук, раз уж тело обречено…

— Все в божьей власти. Миром управляет время. Любой былинке и любому человеку оно говорит: уйди, уйди навсегда. Что вы об этом думаете?

— Мы умираем изо дня в день.

— Это печально, не правда ли?

— Да, особенно когда подумаешь, что по улицам ходит так много красивых и дешевых женщин.

Майор достал сигареты.

— Закурите?

— Охотно.

— Трудно установить с вами контакт, — сказал он, протягивая пачку французских сигарет. — Вы искусно уклоняетесь от любой темы, которая мне кажется интересной, и обращаете все в шутку.

Я взял сигарету, мы закурили.

— Не могу я серьезно относиться к такой беседе, — сказал я.

— Почему?

— По многим вполне очевидным причинам.

— И потому также, что мы враги?

— Это тоже имеет значение.

— Вы уверены, что взаимопонимание между нами невозможно?

— Отчего же, но только в одном случае.

— Я уже сказал, что помогу вам.

— О да. Я помню. Но я не это имел в виду.

— Что же тогда мешает нам свободно говорить друг с другом?

— Обстоятельства, в которых мы оба оказались.

— Представим себе, что мы оба палачи по профессии и совершенно случайно оказались в одном и том же купе, — начал майор с шутливой искрой в глазах. — Мы уже довольно долго едем вместе, у нас было время освоиться и придать своим лицам соответствующее выражение, словом, мало-помалу наладился разговор; сначала мы касаемся самых пустячных и случайных тем, обмениваемся наблюдениями о погоде, говорим о неудобствах, связанных с путешествием, наконец кто-то из нас считает уместным представиться, мы знакомимся, беседа становится более оживленной, и оказывается, что мы отлично понимаем друг друга; это обоих удивляет, но в конце концов выясняется, что тут нет ничего особенного, ибо мы — представители одной и той же профессии и каждый по долгу службы ежедневно имеет дело со смертью. Нас безумно забавляет такая необычная встреча, ведь не часто случается двум палачам ехать в одном купе, и мы затеваем интересующую обоих дискуссию на профессиональные темы, а основной нитью наших размышлений являются проблемы, испокон веков волнующие человеческий разум: проблема смерти, которая захватывает нас всякий раз, когда мы выполняем свою работу; проблема времени, жестокий механизм которого столь хорошо нам известен, ибо по-настоящему только мы являемся свидетелями того особого мгновения, когда в человеке полностью стирается граница между сознанием своего бытия и темным течением все уничтожающей смерти; необыкновенно интересная проблема человеческого достоинства, ибо мы знаем, как по-разному ведут себя наши жертвы перед лицом неотвратимой и неизбежной гибели — иногда они даже унижают нас своими жалкими попытками продлить хотя бы на минуту ту жизнь, которой так неумело, так расточительно и легкомысленно пользовались, что в конце концов оказались в наших цепких и твердых руках; но бывает также, что мы испытываем нечто вроде гордости, если нашей жертвой оказывается сильный человек, с иронической усмешкой наблюдающий за последними нашими приготовлениями, хотя смысл их для него совершенно очевиден, и случается, что нам даже порою жаль этого обреченного на уничтожение человека, а иной раз нас мучают угрызения совести, словно мы убили брата. Но это, конечно, еще не все, наша профессия ставит перед нами и другие вопросы, существует целый ряд иных столь же волнующих проблем, например выбор места и средств умерщвления, проблема орудий, которыми мы охотнее всего пользуемся, методов, которые чаще всего применяем…

Он умолк, а я, ни на секунду не выпуская револьвера из рук, сидел напротив и испытующе смотрел на его лицо, оно было как раз на уровне моего, глядел на его едва шевелившиеся губы, когда он говорил своим тусклым и бесконечно усталым голосом; все мое внимание было сосредоточено на его губах, я внимательно следил за каждым, даже самым незначительным их движением на этом мертвенно-бледном лице, неподвижном, как все его тело, безвольно покоившееся на кожаном диване купе первого класса, искал хотя бы малейший след волнения в его глазах, следил за блеском зрачков, оживлявшим плавное течение этого монолога, плывущего словно мягкая и убаюкивающая волна; на мгновение я перенес взгляд на его руки, слабо надеясь, что, может быть, они выдадут его и что-нибудь прояснят — иногда руки бывают более выразительными, чем глаза, и легче ускользают из-под контроля хозяина, — но руки недвижно и твердо упирались в бедра, как будто вовсе не принадлежали этому телу, а когда я снова уставился в его лицо, майор заговорил медленно и раздумчиво:

— Вы молчите? Почему? Может быть, полагаете, что не следует касаться вопросов о роли палача, роли жестокой и античеловечной, которую взяли на себя добровольно, правда отчасти принужденные к тому жестокостями войны? Ну что ж. Можем не говорить об этом. Хотя мужчины вообще-то охотнее всего рассуждают как раз о своих профессиональных делах. Однако можно принять и другой, не менее волнующий вариант для обсуждения. Представим, например, что мы оба — неустанно преследуемые и обреченные на смерть люди, которым лишь благодаря счастливому стечению обстоятельств удалось дожить до этой минуты. Увлекательная тема, не правда ли? Мы — жертвы тупого тоталитаризма, для общества уже почти не существуем, но, несмотря на это, а быть может, именно поэтому, защищаемся изо всех сил, хотя уже совершенно изнурены такой борьбой. Все чаще нас охватывает разочарование и бессилие, вытекающее из чувства собственного одиночества в этом враждебном и отталкивающем мире, и тем не менее именно сейчас жизнь как бы приобретает для нас новые краски, время — новый ритм, каждое мгновение становится драгоценным, любая пора дня или ночи — бесконечно прекрасной, наши переживания приобретают большую остроту; мы похожи на смертельно больных людей, ожидающих дня, когда наконец прервется цепь их страданий; но мы не допускаем, чтобы хоть какая-то мелочь ускользнула из-под нашей воли, мы ревниво относимся к каждому часу и даже в пустяках действуем с достойным удивления усердием, ибо непрестанно растет наше убеждение в том, что все, что мы делаем, может оказаться последним делом нашей жизни; мы жадны к каждой минуте, наши чувства обострены, мы замечаем вещи в их действительном измерении и форме, незаметной для других людей, которые в слепой заносчивости похотливых и здоровых животных совершенно не считаются с таинственной сущностью смерти, хотя она и дремлет во всех нас уже с момента нашего зачатия, когда мы находимся еще в лоне матери…