Рышард Клысь - «Какаду»

Сочельник: Смерть брата

Без особых осложнений я вернулся на свое прежнее место, в купе польского вагона, и снова очутился в невероятной толчее, среди деревянных скамеек, чемоданов и напирающих со всех сторон пассажиров; духота здесь была страшная, а нетерпеливые и раздражительные от усталости люди немилосердно толкали друг друга, и все время вспыхивали ссоры. Я стоял между двумя рядами сидений, недалеко от входа, а на моем чемодане сидела девушка, которую мне с трудом удалось втащить в переполненный вагон; за окном виднелись темные силуэты мужчин, ехавших на подножках и державшихся за поручни, снег уже перестал падать, но ветер не стих, я понимал, каково им там, и то и дело с тревогой поглядывал в окно, пересчитывал темные неподвижные фигуры съежившихся людей, проверяя, все ли уцелели под натиском ледяного порывистого ветра. В какой-то момент пассажиры принялись напирать в сторону двери с такой силой, что столкнули девушку с чемодана, и она, теряя равновесие, всей своей тяжестью навалилась на меня, потом с трудом встала на ноги, и я почувствовал ее быстрое, прерывистое дыхание.

— Боже мой! — закричала она в ужасе. — Отодвиньтесь от двери, а то вас вытолкнут из вагона!

Ухватившись рукой за железную скобу, поддерживающую полку, я ласково ей сказал:

— Не бойтесь. Не выпадем.

Возня и галдеж в купе не прекращались, девушку толкнули в спину так сильно, что наши лица на мгновение сблизились.

— Извините, — шепнул я ей и крикнул во мрак неосвещенного купе: — Что у вас там творится, черт побери?!

— Бабе приспичило! — откликнулся тотчас из толпы чей-то голос. — В такой давке!

— Дайте ей горшочек! Люди, у кого есть подходящая посудина?

В купе раздался взрыв смеха.

— Чтоб тебе сдохнуть, дурень! Вздумал надо мной смеяться?

— А вы не можете потерпеть до станции?

— Я уже два часа терплю. Мочи нет.

— Люди! Сердца у вас нет! Дайте женщине какую-нибудь посудину!

— Бутылка устроит?

— Бабе бутылка не годится. Лучше бы кастрюлю.

Снова раздался громкий смех, а потом в темноте послышался звук пощечины.

— Вы это бросьте! Ишь размахалась!

— Молчи, ублюдок паршивый! Я тебе покажу, как над женщиной измываться!

— Я тебе не «ублюдок»!

— А то кто же?

— Эй, баба, заткнись!

— Я тебе покажу «бабу»! Вот вернусь — еще не так получишь. Чтоб тебе до места не доехать, хулиган проклятый!

Некоторое время еще продолжалась глухая возня, но в конце концов шум и толчея улеглись, пассажиры вернулись к прерванным беседам и вагон наполнился монотонным говором.

— Боже! — вздохнула девушка. — Какими недобрыми стали люди.

Я молча взглянул на девушку, ее измученное и бледное лицо было похоже на сонное и грустное личико усталого ребенка. Из-под меховой шапочки выбивались непослушные локоны мягких золотистых волос, на какую-то секунду, когда она повернула голову, они коснулись моих губ.

— Далеко едете? — спросил я шепотом.

— В Краков.

— Я тоже, — сообщил я. — Вы живете в Кракове?

— Да. С начала войны.

— А до войны?

— Что — до войны?

— Где вы жили?

— В Варшаве.

— Мне нравится этот город.

— А мне нет.

— Почему?

— Я потеряла там отца и двух братьев.

— В Кракове вы живете с матерью?

— Нет. Мать я потеряла еще в тридцать девятом. Во время бегства, — объяснила она с удивившим меня спокойствием.

Послышался гудок паровоза, я выглянул в окно и увидел темные, уцепившиеся за поручни фигуры, белое бесконечное поле, снег, бешено клубившийся у самых колес мчавшегося поезда.

— У меня тоже нет семьи, — сказал я. — Так же, как у вас.

Вдруг я почувствовал, как девушка доверчиво и мягко прижалась ко мне всем телом, склонив голову на мое плечо. В первое мгновение мне показалось, что в этой духоте и давке ей стало плохо, но когда она подняла свое спокойное и чистое лицо, меня неожиданно захлестнул прилив огромной нежности, захотелось коснуться ее щек, провести рукою по волосам, но я не сделал этого, ведь она могла неправильно истолковать этот мой порыв и почувствовать ко мне недоверие.

«Во всем виновата война, — подумал я. — И усталость, и отчаяние, и страдания, и страх, да еще постоянная неуверенность в завтрашнем дне. Люди стали плохо относиться друг к другу, но ведь не все. Скоро война кончится. Ждать осталось недолго. Вслед за зимой приходит весна, а с нею возвращается надежда. Эта девушка молода. Забудет. Так же, как и я стал забывать».

Подумав об этом, я неожиданно понял, что не смогу в эту минуту представить себе лица умершей матери, и мне стало не по себе.

«До сих пор это мне всегда удавалось, — признался я себе с горечью. — Всегда. Стоило лишь захотеть — и я отчетливо видел ее лицо. Стоило только закрыть глаза и подумать о ней. А теперь этого недостаточно. Время делает свое дело, оно стирает даже то, что хотели бы помнить всю жизнь».

— Далеко еще до Кракова? — тихо спросила девушка.

Я взглянул на часы.

— Через полчаса должны быть на месте.

— Вы едете к родным?

— Нет. Я же вам говорил — у меня нет семьи.

— Я имела в виду дальних родственников. Всегда есть какие-нибудь дяди или тети, к которым можно приехать…

— Нет. В Кракове у меня нет никаких родственников.

Она беспомощно покачала головой и стала смотреть через мое плечо на исчезавшую за окном поезда серебристую и расплывчатую полоску земли.

— Это, может, даже лучше, — сказала она задумчиво. — Лучше, что никого нет.

— Почему вы так думаете? — удивился я.

— Тогда ничто не напоминает о прошлом, — ответила она с грустью. — Особенно в такой вечер, как сегодня. Сочельник… Это слово вызывает столько воспоминаний. В таком положении, как я, на человека временами накатывает что-то такое страшное, чему и названия не подберешь. Только среди людей по-настоящему понимаешь, что ты потерял. Боже мой! Боюсь, я уже никогда в жизни не буду радоваться праздникам. В эту минуту я думаю о сочельнике с ненавистью…

— Вы все это забудете, — отозвался я ласково. — Наверняка забудете.

— Что?

— Все, — пояснил я. — Со временем в человеке умирает все — и дурное, и доброе. И это хорошо. Иначе люди просто сошли бы с ума…

Да, — шепнула она. — Возможно, вы правы.

Я улыбнулся. «Ты слишком мало живешь на свете, девочка, чтобы рассуждать об этом, — подумал я. — Когда-то я думал точно так же, а ведь забыл. И так же, как ты в эту минуту, ненавидел весь свет и людей. Я чувствовал себя обворованным. Словно богач, у которого в один прекрасный день украли все состояние. И мне казалось, что для меня уже ничто не имеет смысла в этом мире, вдруг опустевшем и враждебном. Я ненавидел и убивал. На первых порах меня это устраивало. Я думал даже, что нашел в этом себя, беру реванш за все причиненное мне и моим близким зло, но вскоре обнаружилось, что я заблуждался. Убийство никогда не очищает человека. Оно еще сильнее обостряет чувство опустошенности, и приходишь к убеждению, что вокруг нет ничего постоянного. Мы все умрем. Мы умираем ежедневно. Если бы ты, девчонка, знала, каким будет твое лицо через два десятка лет, ты бы сейчас чувствовала себя еще хуже. Зачем обманываться? Мы неизбежно движемся к предназначенному, даже не замечая пути, по которому бредем словно слепцы. Сегодня мне дважды угрожала опасность, а ведь все, что я пережил, было лишь прихотью судьбы, она любит насмехаться над нами, когда мы совсем этого не ждем. Но беспомощнее всего человек перед лицом времени. Никогда не известно, что принесет ближайший час. Несмотря на это, мы все же продолжаем свой путь, по-прежнему надеясь осуществить наши намерения. Это придает нам силы, а они нам так нужны, чтобы справиться с жизнью. Надежда! Надежда… Самое худшее, что было сегодня, уже позади. Я все-таки доберусь со своим грузом до места».