Рышард Клысь - «Какаду»

— Каждый верит в то, что он не умрет.

— Вот именно, но разве можно представить себе нечто более абсурдное? Мы ведь прекрасно знаем, как все обстоит на самом деле, сталкиваемся со смертью каждый день, не говоря уже о том, что с самого рождения носим ее в себе и каждое мгновение приближает нас к окончательной развязке, наша судьба заранее предопределена, так или иначе, мы должны в конце концов умереть; однако всякий раз, когда мы отдаем себе в этом отчет, нас охватывает тревога — кажется, что та единственная жизнь, которая нам дана, будет попусту растрачена, лишена всякого очарования и смысла, и мы начинаем лихорадочно искать для себя места на этой земле, какую-то цель, которая оправдала бы наше существование. И при этом, конечно, совершаем великое множество ошибок, на каждом шагу спотыкаемся о собственное несовершенство, попадаем в тупики, из которых вроде бы нет выхода, но в конце концов выясняется, что все это было необходимо, наш личный опыт суммируется и растет, и только тогда мы начинаем постепенно открывать истинный механизм мира, значительно более простой, чем это могло бы оказаться на первый взгляд. Сначала нас это немного пугает, но мы и с этим осваиваемся, а когда находим наконец отвечающий нашей жизни ритм, когда определяются наши убеждения и взгляды, в один прекрасный день нас вдруг ждет жестокое потрясение. Мы оказываемся перед лицом совершенно новых фактов и проблем, наши воззрения подвергаются новому испытанию, мы начинаем их защищать, чтобы не очутиться в конфликте с собственной совестью, с собственным пониманием проблем мира, и попадаем в положение преследуемого зверя — обреченные на смерть, беспомощные и одинокие. Сколько же в связи со всем этим рождается сложностей, как часто только тогда, перед лицом различных, неожиданных и трудных, испытаний, подстерегающих нас чуть ли не ежедневно, мы получаем возможность по-настоящему убедиться, на что мы способны. Вы, конечно, по-прежнему молчите. А жаль. Тем самым вы налагаете на меня обязанность говорить за нас обоих, и это, бесспорно, значительно обедняет предложенную мною тему, ибо мои наблюдения и ваш нелегкий, но, несомненно, интересный опыт наверняка резко отличаются. Что же мне остается делать? Придется вести начатый разговор, дорога впереди длинная, а вы все еще — совершенно непонятно зачем — продолжаете пугать меня своим револьвером, хотя я вовсе не намерен давать вам повод проявить свою меткость, я верю на слово, верю, что вы относитесь к тому разряду стрелков, которые, так же как и я, никогда не промахнутся. Но мы отвлеклись от темы. Теперь вы сами видите, как меня обескураживает ваше упорное молчание, мне трудно сохранять ход мысли, а вы не хотите помочь. Но не будем отвлекаться, я ведь собирался говорить о нас, о людях обреченных, о людях-жертвах, которых случайное стечение обстоятельств столкнуло в одном купе скорого поезда, я собирался говорить о своих наблюдениях, они, быть может, хоть в какой-то мере совпадут с вашими, но ума не приложу, с чего начать. Мне в эту минуту приходит в голову великое множество проблем, суть которых сводится к таким односложным понятиям, как страх, борьба, полиция, оружие, пытка, тюрьма, ловушка, измена и, наконец, смерть. Не знаю, обращали ли вы внимание, что некоторые слова приобрели для нас особое значение, впрочем, я назвал только часть, все их даже перечислить невозможно, это заняло бы слишком много времени, но любое из них назойливо ассоциируется с какими-то ситуациями, в которых мы уже некогда оказывались или, что хуже, которые нам еще предстоят; это опасные слова, враждебные слова, мы их не любим и, будь это возможно, с радостью вычеркнули бы вообще из словаря. А есть еще слова-табу, мы произносим их неохотно, внутренне противясь, уже само их звучание вызывает в нас дрожь страха, не правда ли, чувство страха — одно из тех, с которым мы сталкиваемся повседневно, оно не покидает нас даже ночью, даже во сне, мы не в состоянии защититься от него, однако же и не позволяем ему овладеть нами до такой степени, чтобы чувствовать себя униженными. В последнее время все чаще приходится слышать разговоры о том, что жизнь не имеет смысла — и вы, наверно, сталкивались с этим, — но обратили ли вы внимание, кто высказывает подобные суждения? Чаще всего люди, которые никогда даже не пытались задуматься над сущностью жизни и не умели придать ей смысл. Именно среди них оказываются потенциальные самоубийцы, готовые при мало-мальски подходящих обстоятельствах проститься с миром; их особое пристрастие к крайним решениям — сомнительного свойства, ибо куда как легко уклониться вовремя от всякой ответственности за собственные ошибки, укрыться от конфликтов окружающего нас мира, от страха перед дальнейшим опытом, которого мы не в состоянии даже предвидеть. Но разве не в том именно вся прелесть нашего существования, что каждый следующий день является для нас тайной, что он несет с собой новые события, перед лицом которых мы только и можем по-настоящему узнать себя? Умереть всегда успеется, это всего лишь вопрос времени. Намного труднее жить, стойко держаться в этом полном ловушек и опасностей мире, отстоять в борьбе собственные позиции и не дать сломить себя превратностям судьбы. Все мы окружены врагами, обречены на смерть, одиноки — это верно, но, пока мы защищаемся, боремся за сохранение своего человеческого достоинства, жизнь имеет смысл. Разве я не прав?

— Да, — признал я с нетерпением. — Только я не понимаю, зачем вы со мной об этом говорите.

Майор улыбнулся:

— Нам всем так редко удается искренне поговорить о некоторых проблемах.

— Только поэтому?

— Нет. Мне интересно было также познакомиться с вашими взглядами.

— Это все?

— Нет, я говорил еще, чтоб убить время.

— Увы. Время убивает нас.

— Я употребил риторический оборот. Но вы ведь поняли, о чем шла речь…

— Вы прекрасно говорите по-польски…

Майор кивнул и снова улыбнулся.

— Люблю эту страну, — признался он. — Я родом из Вены, но до войны долго жил в Польше. Почти шесть лет. В Кракове я изучал славистику. Так же хорошо я говорю и по-русски.

— Вот как.

— В Польше у меня много друзей.

— Даже сейчас?

Он помедлил.

— Да, — ответил он, на мгновение задумавшись, — даже сейчас. Несмотря ни на что. Многих, правда, я потерял, но есть и такие, которые понимают ситуацию и по-прежнему поддерживают со мной дружеские отношения. Меня это радует. Я люблю вашу страну и полон уважения к ее народу, несломленному и гордому.

Я взглянул на майора с интересом, он меня тревожил, раздражал, я подозревал, что под этой изысканной и галантной маской вежливости кроется хищный игрок, лишь ожидающий удобного момента, чтобы бросить на стол все козыри; так я думал, но не придавал этому особого значения, ибо все еще имел над ним перевес, а его монолог вызвал во мне только больше подозрений и недоверия.