Жан д’Ормессон - Услады Божьей ради

Под двойным влиянием тети Габриэль и г-на Жан-Кристофа Конта Жак, Клод и я стали считать главным свободу, жизнь в согласии с окружающим миром, счастье других людей и свое собственное. Благодаря урокам Жан-Кристофа, наше счастье стало неотделимым от общего счастья. Постепенно нам стали ненавистны расизм, нетерпимость, диктатура, привилегии и насилие. Мы жаждали братства всех людей. Мы были готовы к тому, чтобы возненавидеть фашизм, поднимавший голову то тут, то там. Мы с упоением вдыхали веяния нового времени. Мы открывали для себя все, что на дух не переносил наш дедушка: гуманизм, социализм, свободу личности и тягу к счастью. Мы привыкали верить, что история не является некой неподвижной сферой, висящей в пространстве, что она скорее походит на стрелу, направленную в будущее, которое всегда располагается на более высоком уровне, чем прошлое.

Вот, по-моему, что сделало таким счастливым наше детство и юность в период перед Первой мировой войной и сразу после нее. Мы принадлежали к привилегированному классу, еще сохранявшему многие привилегии и неизжитое очарование. И мы шли в мир будущего, где у всех будет еще больше счастья, причем Жан-Кристоф привил нам способность радоваться этому вместе с ним. История находилась в состоянии неустойчивого равновесия. И мы вместе с ней находились между прошлым и будущим. В точке, отделявшей «еще» от «уже». В отличие от сегодняшних наших молодых людей в нас еще было много вчерашнего. Но в отличие от дедушки мы уже не боялись завтрашнего дня и очертя голову устремлялись во все ловушки, которые расставляли силы добра и силы зла.

Мы были очень счастливы еще в течение нескольких лет после того, как г-н Конт уехал в качестве преподавателя в Германию, а потом в Америку, откуда он вернулся только в начале 30-х годов. Может быть, мы были просто молоды? Пока мой двоюродный брат Жак и Мишель Дебуа изучали в Париже право и политическую экономию, мы с Клодом два или три года путешествовали по Испании, Греции и Италии, вдоль Средиземноморского побережья, которое всегда было нам дорого и которое нас научили любить, каждый имея на то свои особые основания, дедушка и Жан-Кристоф. Нам было лет двадцать, может, чуть больше или чуть меньше, и это были лучшие дни нашей жизни. Но знали ли мы об этом?

Тетушка Габриэль, которая всегда отличалась щедростью, дала нам достаточно солидную сумму, чтобы мы могли существовать некоторое время, не испытывая никаких материальных затруднений. Под влиянием все того же г-на Жан-Кристофа Конта мы отказались от излишней роскоши, от того, чтобы жить как Барнабут, подобно герою романа Валери Ларбо. Но мы приняли от нее сумму, позволившую нам довольно долго жить, питаясь и ночуя в сельских харчевнях или в семейных пансионах в Афинах и в Риме. Такие удивительные месяцы и годы, причем в юности, вряд ли довелось прожить кому-либо еще после нас, за исключением, может быть, каких-нибудь хиппи. Ведь требования, предъявляемые жизнью, профессией, семьей, необходимость зарабатывать деньги так мешают людям пользоваться такой восхитительной свободой. Нам помогло стечение обстоятельств: разумеется, богатство и щедрость тетушки Габриэль, но еще также и, пожалуй, самое главное — отсутствие у нас какого-либо призвания. Мы не знали, чем заняться. Тут нам очень повезло. Жак и Мишель готовились к поступлению на службу в Финансовую инспекцию. Филипп занимался исключительно цветочницами да женами министров. Пьер был старшим, что само по себе было уже карьерой. А кроме того, у него еще были сначала Министерство иностранных дел, а потом Урсула. Мы же с Клодом были свободны. В жизни нашей не было ничего: ни женщин, ни состояния, ни ответственности, ни даже проектов на будущее. У нас было только время, которое мы могли тратить по своему разумению, что не так уж мало. Мы оказались связующим звеном между юношами 1830-х годов, прогуливавшимися по Венеции, изнывая от тоски, с Байроном и Жорж Санд в душе, с одной стороны, и сегодняшними волосатыми гитаристами, жалующимися на свою неудовлетворенность существованием на ступенях римских святынь или Акрополя, — с другой.

Нет ничего более фальшивого и несправедливого, чем литература или кино, представляющие мир в однообразно мрачном виде. Даже в самых мрачных судьбах есть место для солнечных дней, для прогулок по берегу реки или моря и для надежды на счастье. Надо признать — и мы с Клодом это признавали, — что в этой игре у нас на руках были все козыри. Не пошевелив и пальцем, мы сорвали крупный куш. Боги осыпали нас своими щедротами. Они нам дали деньги, свободу, досуг. За время нашего путешествия по Средиземноморью они не позволили никому из наших близких не только умереть, но даже сколько-нибудь серьезно заболеть. А что самое главное — они уберегли нас от таких имеющих, может быть, свои положительные стороны, но мешающих бездумно наслаждаться прелестями жизни страстей, как зависть, ревность, скупость, тщеславие. Мы не испытывали потребности ни в чем, разве что в счастье. И мы были счастливы. Поскольку мы совершенно не представляли себе, каким будет наше будущее, когда мы станем взрослыми, поскольку мы думали только о себе и о счастье текущего мгновения, — это наше обручение с миром было очень лучезарным.

Уезжали мы в Италию как первооткрыватели незнакомого континента. Незадолго до этого Муссолини впервые вышел на балкон на площади Венеции. Автомагистрали, современные отели — неописуемый «Джолли-Стендаль» в Парме или «Хилтон» на холме Монте-Марио, на том самом месте, откуда средневековые пилигримы после бесконечного пути получали наконец возможность впервые увидеть сразу весь Рим с его сказочным Капитолием и мыслимо-немыслимыми сокровищами, — талончики на бензин для туристов, аэродромы и гигантские заводы тогда еще были прикрыты завесой будущего. Форум едва-едва открылся взорам туристов, а собор Святого Петра еще зажимали со всех сторон старые домишки и узенькие улочки, вскоре затем уступившие место величественной и скучноватой перспективе улицы Кончилиационе. Большинство римских улиц не было заасфальтировано. Мы с рюкзаками за спиной ходили пешком или ездили на велосипедах по белым от пыли дорогам, где редкие автомобили оставляли позади себя длинные облака пыли.

Поначалу мы останавливались то тут, то там между Тосканой и Умбрией. С восхищением открывали для себя Флоренцию и Сиену, Сан-Джиминьяно и Вольтерру, Урбино и Сполето. Сняли на три недели балкон пансиона в Фиезоле, потом десять дней прожили в номере 17 маленькой гостиницы в Монтепульчано, откуда часами любовались видом на долину и светлую церковь, кажется Сан-Биаджо, построенную Сангалло Старшим. По вечерам из своих окон мы созерцали красоту. Она очень отличалась от той красоты, которую мы привыкли видеть в детстве в наших лесах в Плесси-ле-Водрёе.