Генри Миллер - Сексус

Круг за кругом под звон дверных колокольчиков, под звон бубенчиков под дугой. Космококковый круг прыжков и падений. Корни моих волос тронуты инеем, а пальцы на ногах жжет огонь. Мир – полыхающая карусель, от зверушек остались лишь рожки да ножки. Отец, остывший, ледяной, покоится на пуховой перине. Мать зеленая, как гангрена. А вокруг суетится женишок.

Сначала опустим в сырую землю отца. А потом зароем и его имя, и память о нем, и его вдову – сутти 113из Вены. А я женюсь на дочери вдовы, на дочери в траурном платье и черных перчатках. Хочу искупления, хочу посыпать голову пеплом.

Круг за кругом… Выписываем восьмерку. А теперь – знак доллара. А теперь – парящий орел. Чуточку керосину, всего одна спичка – и я вознесусь к потолку как рождественская елка.

– Мистер Миллер! Мистер Миллер! – кричит Хуан. – Хватит, мистер Миллер! Пожалуйста, остановитесь.

Ага, малыш перепугался. С чего бы ему так смотреть на меня?

– Мистер Миллер. – Он хватает меня за рукав. – Не смейтесь так, пожалуйста. Мне за вас страшно.

Я расслабился. Сначала растянул рот до ушей, потом вернул на лицо приятную улыбку.

– Так-то лучше, сэр. А то я уже беспокоиться стал. Может, мы теперь пойдем?

– Я тоже так думаю, Хуан. Думаю, мы хорошо поупражнялись сегодня. Завтра получишь велосипед. А ты есть хочешь?

– Да, сэр, очень. У меня вообще аппетит отличный. Я как-то раз целую курицу один съел. Когда моя тетя умерла.

– Ну вот, мальчик мой, мы и закажем сегодня курицу. Две курицы, одну – тебе, другую – мне.

– Вы так добры, сэр. А вы точно теперь в порядке?

– В полном порядке, не сомневайся. Как думаешь, где мы сможем купить траурное платье?

– Вот уж чего не знаю, того не знаю.

На улице мы остановили такси. Я рассчитывал, что в Ист-Сайде есть еще не закрывшиеся магазины. Шофер подтвердил, он сможет найти такой.

– Бойкое местечко, – проговорил Хуан, когда мы вышли из такси перед магазином. – Здесь всегда так?

– Всегда, – сказал я. – Постоянная фиеста. Только бедняки радуются жизни.

– Хотел бы я здесь как-нибудь поработать, – сказал Хуан. – Они тут на каком языке говорят?

– На всех языках, – сказал я. – Можешь и по-английски говорить.

Хозяин стоял в дверях. Он дружески потрепал Хуану волосы на затылке.

– Я хочу купить траурное платье шестнадцатого размера. Не слишком дорогое. Доставить сегодня, расчет при доставке.

Смуглая молодая еврейка, говорящая с заметным русским акцентом, вышла нам навстречу.

– Женщина молодая или в годах?

– Молодая, примерно вашей комплекции. Моя жена. Еврейка начала показывать разные модели. Я попросил, чтобы она сама выбрала.

– Только не слишком уж мрачное, но и не чересчур шикарное. Ну, вы меня понимаете.

– И перчатки, – сказал Хуан. – Про перчатки не забудьте.

– А перчатки какого размера?

– Дайте мне вашу руку. – Я взглянул на ее руку: – Чуть больше вашей.

Дал адрес, оставил щедрые чаевые для посыльного. Тут к нам опять подошел хозяин, заговорил с Хуаном. Видно, мальчишка ему понравился.

– Ты откуда, сынок? – спросил он. – Из Пуэрто-Рико?

– С Кубы, – ответил Хуан.

– Так ты говоришь по-испански?

– Да, сэр, а еще по-французски и португальски.

– Такой молодой и так много языков знаешь?

– Это меня отец научил. Мой отец был издателем газеты на Кубе, в Гаване.

– Ну-ну, – проговорил хозяин. – Ты очень похож на одного мальчика. Я его знал в Одессе.

– Одесса? – спросил Хуан – Я был однажды в Одессе. Юнгой на корабле служил.

– Как? – удивился хозяин. – Ты бывал в Одессе? Невероятно. Сколько ж тебе лет?

– Восемнадцать, сэр.

Хозяин повернулся ко мне. Не согласились бы мы выпить с ним в заведении у мороженщика-соседа? Мы охотно согласились. Хозяин, звали его Эйзенштейн, заговорил о России. В молодости он учился там на медицинском факультете. А на Хуана был похож его покойный сын.

– Он был странный мальчишка, – вспоминал Эйзенштейн. – Ни на кого из нашей семьи не похож. И рассуждал он по-своему. Весь мир мечтал обойти. И что бы вы ему ни говорили, у него всегда находились возражения. Этакий маленький философ. Однажды он сбежал в Египет – пирамиды, видите ли, хотел изучать. А когда мы сказали, что уезжаем в Америку, он заявил, что хотел бы отправиться в Китай. Сказал, что в Америке все стремятся разбогатеть, а он не хочет быть богатым. Очень странный был мальчик! Такой независимый! И ничего не боялся, даже казаков. Я иногда просто пугался его. Откуда он такой взялся? Он и на еврея-то не был похож…

И старик пустился в длинный монолог о чужой крови, вливавшейся в жилы евреев во время их скитаний. Он говорил о самых разных племенах Аравии, Африки. Китая. Он считал, что даже в жилах эскимосов течет капля еврейской крови. Он говорил и, казалось, пьянел от мысли о смешении рас и крови. Мир без евреев, говорил он, превратился бы в стоячую лужу.

– Мы как семена, разбрасываемые по ветру, – говорил он. – Мы вырастаем повсюду. Мы выносливые растения. Не погибаем, даже если нас вырывают с корнем. Мы можем жить даже вверх корнями. Прорасти даже сквозь камни.

Он явно принимал меня за еврея. В конце концов пришлось объяснить, что я не еврей, а вот моя жена – еврейка.

– И она стала христианкой?

– Нет, я принимаю иудаизм.

Хуан вопрошающе воззрился на меня. Господин Эйзенштейн не мог понять, говорю ли я серьезно или шучу.

– Когда я сюда попадаю, – сказал я, – чувствую себя счастливым. Не знаю в чем дело, но здесь я как дома. Почем знать, может, и во мне есть еврейская кровь.

– Боюсь, что нет, – сказал Эйзенштейн. – Вас и тянет сюда, потому что вы не еврей. Вам нравится своеобразие, вот в чем дело. Может быть, когда-то вы невзлюбили евреев. Такое случается. Внезапно человеку кажется, что он ошибался в оценке, и он начинает делать то, что ему недавно еще было ненавистно. Впадает в другую крайность. Мне знаком один христианин, обратившийся в иудаизм. Сам по себе. Вы же знаете, мы не занимаемся обращением. Так что если вы добрый христианин, вам лучше им и оставаться.

– Да я совершенно безразличен к религии.

– Как можно! Религия – это все. Раз вы не можете быть добрым христианином, вы не станете и хорошим евреем. Мы ведь не нация, не племя – мы религия.

– Вы так говорите, а мне в ваши слова не очень-то верится. Вы – нечто большее. Вы мне представляетесь каким-то родом бактерий. Вашу сверхживучесть ничем не объяснить. И уж конечно, не вашей верой. Вот почему у меня такое к вам любопытство, почему мне так интересно бывать среди ваших людей. Мне хочется разгадать ваш секрет.

– Что ж, попробуйте изучить вашу жену, – сказал он.

– Да я так и делаю, но не могу ни до чего докопаться. Она – сплошная тайна.

– Но ведь вы ее любите?

– Да, – сказал я, – отчаянно люблю.