Тарас Рыбас - Красный снег

— Сидела бы ты дома, — сказала Надежда, дивясь ее воробьиной озлобленности. — Детей бы поберегла.

— Как же я могу сидеть дома, если родина в опасности и мой муж сражается с бунтовщиками! — с неожиданной страстью воскликнула барынька.

Надежда махнула рукой. Намерения барыньки были для нее такой же глупостью, как дразнить бешеного волка, как хвалиться своей силой перед огнем, полыхающим в степи. Все он сожжет. А весной вырастет новая трава. Сиди жди. Себя не умеешь сохранить — детишек пожалей.

Утром она втолкнула барыньку с ребятишками в проходящий товарняк. Стучащие по рельсам колеса долго не могли заглушить жалости к офицерской семье, — она казалась ей мелкой щепой, что несла раздобревшая от полой воды река. А когда состав скрылся, она отбросила эту жалость, потому что не любила слабых и обреченных.

— А ты как же попал к есаулу? — спросила Надежда, любуясь, как вестовой аккуратно ест, не чавкая и не вымазывая губ.

— На службе не выбирают, — ответил он солидно и усмешливо посмотрел на хозяйку. — А тебе что?

— Да так, ничего, — вздохнула Надежда. — Попервах мне показалось, быть тебе при самом атамане.

— При атамане состоят офицеры.

— А ты, видать, недавно пошел на службу?

— Умгу… семнадцатого года мобилизации.

— Совсем молоденький…

Из близкой комнаты послышалось сонное мычание есаула. Вестовой вскочил.

— Сиди, сиди, я сама гляну, — сказала Надежда, легко поднялась и вышла в соседнюю комнату.

Черенков спал, шумно вдыхая воздух раскрытым ртом с белыми от засохшей пены губами. Надежда быстро отвернулась, чтобы не глядеть на него.

— Еще не менее часа проспит. Я успела кой-что заметить в нем: час будет спать, а потом вскочит, как будто угольями его прижгли, и подастся в степь. Значит, время у тебя остается.

— Был случай, когда он четверо суток не спал, — с похвалой отозвался об есауле вестовой.

— После моей самогонки не пободрствует, — ухмыльнулась Надежда.

— Да, умеешь ты — хороша!

— Ты пробовал, что говоришь?

— Угощался со всеми вместе! — бодро воскликнул вестовой.

Надежда недоверчиво покачала головой. Она ничему не хотела верить, что сближало бы вестового с другими.

— Кто ж твои родители? — спросила она.

— Дальние мы, с Невинномысской станицы.

— Не видать отсюда… Письма пишешь домой? — спросила Надежда, подумав, что Ванек смальства должен быть приучен к порядку и почитанию родителей.

— Пишу, да почта доносит ли?

— Доносит, не сомневайся, — заверила Надежда, мечтательно зажмурившись.

Полное, еще молодое лицо ее чуть порозовело от мысли, что вот не свел господь их раньше, что было бы им вместе хорошо, ладно и радостно в этом муторном свете. Вестовой глядел на нее любопытствующими глазами и, отодвинув тарелку, ожидал, о чем она еще спросит. Она все не спрашивала, думая о своем.

Вестовой сидел спиной к двери и не видел, как в кухню ввалился всклокоченный и помятый после сна есаул. Желая продолжить разговор, вестовой спросил о Филе: Знакомый тот, отпущенный, или родич?

Надежда, размечтавшись по-бабьи легко и доверчиво, ответила, не открывая глаз:

— Чего тебе о нем… Птица залетная. Распахнул клетку и выпустил — пускай летит.

Она открыла глаза, хотела потянуться рукой и погладить по голове хорошенького вестового и вдруг увидела Черепкова. Он показался ей чумным дьяволом, от которого можно защититься только крестным знамением. Надежда медленно перекрестилась. Вестовой повернулся в ту сторону, куда она смотрела округлившимися от ужаса глазами.

— Кому клетки открываешь? — спросил есаул.

Вестовой вскочил, свалив скамейку, и вытянулся по стойке «смирно».

— Кого отпускаешь? — прошипел есаул, доставая из кармана галифе наган.

— По вашему приказанию отпустил кабатчика, — быстро и четко ответил вестовой.

Есаул смотрел на него расширившимися глазами. В них были безумие и беспощадная злоба. «Убьет!..» — испугалась Надежда. Она хотела вскочить, чтоб вырвать у есаула наган, но силы оставили ее — она не могла подняться и только смотрела, как есаул играет наганом, покачивается на подгибающихся ногах и пытается удержаться за дверной косяк.

— Приказ от вас получил… — прошептал побелевшими губами вестовой.

Этот притишенный испугом шепот подтолкнул Надежду. Она вскочила и бросилась к есаулу. Поздно. Он успел трижды выстрелить в смирно стоящего вестового. Надежда ахнула, увидев взметнувшееся, а потом рухнувшее на пол тело.

— Большевистская собака!.. — прошипел есаул, заталкивая наган за пояс штанов.

Надежда растерянно посмотрела на руки убитого с тонкими белыми пальцами. Подняла тело вестового и положила на лавку. Струйка крови прорывалась из мучительно стиснутых губ. Надежда сняла платок и вытерла кровь. Пригладила черные кудрявые волосы и провела рукой по стройным ногам в новых сапожках. Ей будто больше ничего и не надо, только бы он и в смерти оставался таким же чистеньким и светлым, каким она увидела его впервые на своем дворе и не поверила, что такими могут быть люди в это время. Сложила ему руки на груди. И вышла из дома, боясь принесенной выстрелами тишины и все еще не веря в смерть.

Во дворе, где все бело от снега, она заметила кровь на руках. К пей вернулось ясное сознание, а вместе с ним усталость. Она начала оттирать снегом окровавленные пальцы, а потом стала прикладывать снег к темени. Смытая кровь капала к ногам. Увидев алый снег, Надежда заплакала, припав всем телом к дверному косяку.

С верстами мало что меняется в степи. Она так огромна, что человеку трудно заметить перемены в дороге, в том, как убегает от его глаз туманящийся горизонт, как разрастаются овраги, кудрявятся терновники, поднимаются курганы и по-разному, с неуловимыми оттенками красок, взору открываются все новые и новые дали. В степи человек должен чувствовать себя свободно, успокоенно, как птица в широком и безоблачном небе.

Теперь степь поделилась на «свою» и «чужую». И тревожно стало в степи.

Черенков, как шальной, выскочил с Надеждиного двора с группой конников и поскакал в направлении Лесной, где он недавно побывал. А из Казаринки в разведку на Лесную выехали Сутолов и Пшеничный.

Лиликов пошел к Косому шурфу.

И для каждого из них степь была «своей».

Черенков гасил в бешеной скачке горячечный огонь в голове. Досаду от одного убийства он надеялся стереть другим убийством. Скачка по степи помогла ему думать об этом.

Лиликов был озабочен делами шахты. Он мысленно занимался подсчетами — сколько надо крепежного леса. Тишина в степи пробуждала желание помечтать о тех далеких временах, когда, возможно, исчезнет разруха и всюду начнется строительство.

Сутолов и Пшеничный вели себя так, словно отправились просто проехаться по степи и полюбоваться ее зимней красотой.