Тарас Рыбас - Красный снег

Прекращение добычи угля будет только на руку калединцам. Сутолов не понимает этого. Ему бы только согнать всех людей в боевой строй, и невдомек, что в боевом строю в данное время стоят все, кто выполняет приказы революции не только с винтовкой в руках, по и с обушком, слесарным молотком и плугом.

Отказавшись от приказа, Вишняков созвал Совет и изложил свои соображения насчет организации обороны и работы шахты. Победа оказалась на его стороне — большинство проголосовали за продолжение работы в шахте. Но даже те, кто поднимал руку за Вишнякова, отворачивались, боясь его смелой уверенности.

— Дывысь, щоб не остаться нам в дураках, — шепнул ему на ухо Пшеничный.

Где же он теперь, чтоб прочитать это письмо Артема?

Был ранний час, в Совете — никого. Пшеничный отправился к Трифелову сообщить о действиях Черенкова и предупредить об усиливающейся его активности. Сутолов не вернулся после проверки ночных караулов. Лиликов наверняка в шахте. Обычно никто в эту пору не показывался в Совете. Одна Калиста Ивановна аккуратно являлась в утренний час, как это было заведено еще в старые времена, когда она работала в шахтоуправлении.

Вишняков прошелся по комнате. Испытывая нетерпение похвалиться хорошей новостью, он позвал Калисту Ивановну и велел перепечатать письмо.

— Для народа интересное, — сказал он, отдавая письмо. — Сделай радость для народа!

— Тем только и занимаюсь, что печатаю радости для народа, — поджав губы, ответила Калиста Ивановна.

Слова эти больно ударили Вишнякова по сердцу. Он сказал сквозь зубы:

— Такую службу для тебя придумали.

Калиста Ивановна не заметила перемены в его голосе. По обыкновению, она думала о Пашке, о том, что он, наверное, обманывает ее. У нее болела голова от бессонницы. Ей больно было смотреть на свет. Все казалось безразличным.

— Сколько надо экземпляров этой радости? — спросила она.

Вишняков не мог допустить насмешки над тем, что представлялось ему важным. Кулаки его сжались, лицо потемнело, губы побелели. Он крикнул во весь голос:

— Весь день будешь печатать только это! Понятно?

Калиста Ивановна испугалась. Она никак не могла понять его: то он был сдержан и даже покладист, то вдруг, как сейчас, становился грубым и непреклонным. «Лучше с ними не связываться», — подумала она о нем и обо всех советчиках сразу и поспешно вышла. Вишняков кипел от обиды: «Ишь кобыла замшелая, Фофина подстилка! Некого другого посадить за машинку, а то бы живо взашей. И так Сутолов надоел своими придирками из-за нее…»

Вишняков сел за стол, положив на руки шумящую от усталости голову. Ему бы сейчас подремать полчасика в тепле — ночью не мог уснуть из-за холода в доме. Как же можно уснуть? Перепечатает Калиста письмо, пойдет он с ним на шахту, почитает людям. Надо бы еще с Лиликовым потолковать. У Лиликова голова светлая, он знает, как надо.

Хорошо все же, что Лиликов задержался в Казаринке. А мог уйти. Звали его в геологическую партию на Урал. Вишняков удержал: какая сейчас геология, когда всюду порохом пахнет, а на шахтах нет специалистов? Дружков, правда, много среди «бывших», промышленники его знают еще по тем временам, когда он ходил в изыскательской партии Лутугина по Донбассу. Своей рабочей власти никогда не изменит. Сутолов, может, преданнее, но бывает слишком красив и важен в своей кожанке, перетянутой ремнями. Иногда кажется — эта кожанка у него ум отбирает. О чем бы ни заходила речь, все о своем — «надвигается гибель мировой революции, только штык и шашка ее могут спасти». А Ленин не только о таком спасении революции говорит. Положено показать, на что мы и в работе способны. Как повести производство, чтобы оно ладилось лучше, чем при капиталистах? Черенков будет летать, как докучливая муха возле запряженного в плуг вола. Только для вола не муха главное, а то, как «довершить» загонку, да еще завтра одну, да послезавтра, пока не зазеленится поле хлебами и не взойдет над ним жаркое пожнивное солнце. Никакой лихости и красоты у этого вола. Строевые кони легко обставят его по красоте и страсти. Но строевые кони проносятся, как ветер, затаптывая копытами все зеленое и живое. А вол тянет, роняя на землю стеклянные струи слюны, крепко упираясь ногами, тянет арбу, тянет плуг, потянет и всю жизнь, переполненную надеждами.

Работа — она не скачет в расшитых седлах, она ходит но земле, питается умом, терпением и сноровкой. Защитники революции обязаны уметь работать даже тогда, когда им мешают.

Задумавшись, Вишняков не заметил, как в комнату вошел длинный, в болтающихся на нем, как на жердине, шахтерках — куртке и штанах — Лиликов.

— Чего сидишь в хате, когда день начался? — спросил Лиликов, возвращая его к действительности.

— Письмо гонец привез, — встрепенувшись, ответил Вишняков и позвал Калисту Ивановну. — Обожди, не печатай! — сказал он ей, часто моргая полусонными глазами. — Дай, пускай Лиликов почитает.

«Это и лучше, что он первым узнает про письмо, — подумал Вишняков. — Посоветуемся, как быть, а потом уже мне можно к шахтерам…»

Не зря, выходит, мы агитировали за уголь! — сказал он с гордостью, желая похвалиться тем, что и до получения письма Совет стоял за добычу.

Лиликов, расстегнув косоворотку, тяжело повел длинной шеей, словно ему вдруг стало душно.

— Ты чего? — настороженно спросил Вишняков.

— Все это правильно, — неторопливо ответил Лиликов. — Как дело дальше пойдет?

— Какое дело?

— Шахтное.

— Тебя бы положено спросить, — нахмурившись, заговорил Вишняков и, не дождавшись ответа, продолжал: — Крепь решили возить с Косого шурфа. Там есть запасы, на первый случай хватит.

— А дальше?

— Дальше пойдем заборы ломать.

— Еще чем займемся?

— Не пойму я тебя что-то, — огорченно проговорил Вишняков, не улавливая, чего добивается Лиликов. — Недоволен ты, что работу от нас требуют?

Лиликов поднял на него костистое, в несмываемой угольной пыли лицо.

— Людям пора получку выдавать, — сказал он, кладя большие руки на стол.

— Та-ак, — протянул Вишняков, косясь на эти руки. — Еще что?

— Мало разве? Сбывать уголь надо, коммерцию вести. Шахта — наша, и хозяева — мы, а денег у нас нет.

— Экономсовет устроили в Харькове — от него будем ждать помощи.

— Дождемся ли?

Вишняков сам понимал, что одним слухом об Экономсовете шахтерам рты не позамажешь, все равно будут спрашивать о получке, о лесе, о сбыте угля. Ему не хотелось так быстро расставаться с мыслью о том, что на шахте все происходит в точности так, как «необходимо для революции».

— Авось и поможет, — ответил он тише прежнего. — Я об этих деньгах думал-передумал — ну где ты их возьмешь? Кабак закрыли, водку конфисковали — ее продать?