Тарас Рыбас - Красный снег

Все обезденежели, только в долг способны брать. Да и негоже будто казну строить на водке.

— Не знаю, что гоже, а что негоже, — глухо сказал Лиликов.

— А мне откуда знать?

— Вот она, наша беда, — вздохнул Лиликов.

— Научи! Какого черта душой хлюпаешь, как покинутая вдова!

— О казне заботиться — штука мудреная.

— Это без тебя известно! Неизвестное открывай!

— Казна оборотистых людей любит, — неторопливо продолжал Лиликов. — Помнишь у Фофы сколько всяких знакомых было — одного подпоит и обманет, с другим прямой торг поведет, а уголь сбудет. У торговцев завсегда полная прихожая дружков-знакомых. В гости они друг к другу ездят, суетятся, как цыгане на ярмарке. У них и сбыт был. А мы что, уголек свалим в отвалы, сидим, понадувшись, как индюки, да о Черенкове гутарим. Откуда же деньги возьмутся?

Вишняков ходил по комнате, пощипывая небритый подбородок. «Сам Лиликов додумался до такого выговора или кто надоумил? — рассуждал он, плохо вникая в смысл того, о чем тот говорил. — Если сам, то и поручим ему этой коммерцией заниматься. Другого такого подходящего на шахте не отыщешь. А если кто надоумил, то заради чего он тут мне душу выворачивает, Фофу расхваливает, а новые порядки костит?»

— Ты мне насчет ярмарки и цыган не говори, — сказал Вишняков, пытаясь одним махом выяснить все. — Фофу тож не зови в учителя! Он не станет учить, как приказы революции выполнять! Умнее нашего не придумает!

— Что ж ты сам умнее придумал?

Вишняков озадаченно взглянул на Лиликова. Ответить нечего, и согласиться трудно. Где-то в этом разговоре мельтешило что-то неприемлемое, скорее всего — старая, вскормленная годами ненависть ко всему, что связывалось с Фофой и тысячами других, подобных ему.

— Ничего не придумал! — сказал Вишняков. — От Фофы брать не желаю! Псом цепным смердит от его шубы!

— Наука — она и в дорогих шубах ходит, и в лаптях, и босиком, — непримиримо сказал Лиликов.

— Вот и я подожду, пока она в лаптях ко мне явится.

— Ждать-пождать — уголь в отвалах загорится. Вагонов не подают. Шахтная касса пустая. Кричать будем во всю глотку: власть народа — самая лучшая! А шахтер подсмотрит, пораздумает, да и скажет: здоровы вы только глотку драть!

— Ты что меня пугаешь? — спросил Вишняков, удерживая дрожь под глазом, появлявшуюся в последнее время, когда он волновался.

— Я не пугаю, а зову к тому, что надо подумать.

Вишняков побледнел от промелькнувшей вдруг догадки, что Лиликов заговорил о коммерции с чужих слов. Пашка болтал, будто где-то недалеко видел хоронящегося Фофу. Фофа оборотист, не поговорил ли он с Лиликовым? А этот учит теперь коммерции и заботе о казне. Новая жизнь представлялась Вишнякову в полном отказе от всего старого. Он признавал, что производству следует отдавать побольше сил, только не мог допустить и в мыслях, чтоб на это производство снова вернулись заведенные Фофой порядки. Забота о сбыте продукции, о которой говорил Лиликов, озадачивала. Это могло быть и той соломинкой, за которую в это время цеплялись старые владельцы. Они, может быть, желают заявить: а вы все равно без нас не обойдетесь!

— Что ж ты советуешь? — спросил он сдержанно.

— Сам не знаю, что посоветовать, — угрюмо ответил Лиликов. — Пока надо уголь спасать, отделить старые отвалы от новых… А тебе надо крепко подумать о дальнейшем.

— А если и не сумею, ты меня прогонишь?

— Не шебаршись, Архип, — вставая и надевая шапку, сказал Лиликов. — Ты не такой дурак, чтоб тебе ум отшибло от радости, что сидишь в председателях и в точности действуешь, как Ленин в телеграммах пишет.

— Обожди! — приблизившись к нему, сказал Вишняков. — А про обстановку ты забываешь? Черенков на наших пятках сидит. Фофу только прогнали, а ты велишь у него учиться. Петров меня за грудки хватает: что я сделал, чтоб его семейство и он жили в спокойствии? Петлюровская варта живет при оружии в Казаринке. Сутолов на меня наседает: бросай шахту, о войне надо думать.

Лиликов слушал, кивая головой.

— Связи с Центром нет! Обещают военную помощь, а помощи нет… Черенков в меня стрелял, когда я к Косому шурфу ходил!

— Вот оно! — ухватился за это Вишняков. — Он — в тебя, а Сутолов — в него. Военная угроза нас давит!

— Все ты правильно говоришь…

— Чего же мы тогда; как кочеты, перья друг другу выдергиваем?

— Надо, видать, поубавить перьев — глазам мешают, — сказал Лиликов, направляясь к двери. — Без риска не проживешь. Страх давит. А может, и нет причины для страха? Гляди веселее, Архип!

— Не до жиру — быть бы живу. Согласен учиться коммерции и всякой хиромантии, только от Фофы меня избавь.

Лиликов остановился и, повернувшись, сказал:

— Передавали мне, коммерсанты желают с тобой встретиться. Акционер-директор Дитрих, а может, и Фофа вместе с ним. Прими их.

— За этим приходил? — быстро спросил Вишняков.

— И за этим тоже.

— Говори! — потребовал Вишняков, бледнея.

Разговоры о риске — ему не наука: он умел рисковать. А новость о связи Лиликова с Фофой и Дитрихом как будто сразу все изменила. Выходит, не в овладении «коммерческой наукой» дело, а в том, чтоб принять коммерсантов! И кто говорит? Лиликов, друг, большевик, на которого он полностью полагался!

— Случайно мне довелось повстречаться с Дитрихом, — произнес Лиликов, как будто не замечая волнения Вишнякова, и рассказал о ночной встрече в доме Трофима Земного.

— К чему разговоры про «шахтную кассу»? — с угрозой спросил Вишняков. — К чему про науку, которая «не только в лаптях ходит»?

— Погоди, не кипи! — Лиликов сдернул шапку с головы и зло бросил ее на пол.

— Сам не знаю, к чему! Знаю только — не помешает! Дитрих крутится тут неспроста. Что-то его держит, не отпускает. По размерам его власти я знаю, что Казаринка ему даже не гвоздь в сапоге, не пылинка в глазу, торчать ему здесь нечего.

— Желаешь зазвать его в нашу «прихожую»? — спросил Вишняков.

— Позови!

— Подпоить да обмануть, как Фофа «коммерсантов»?

Лиликов поднял шапку, стряхнул с нее пыль и натянул поглубже на голову.

— Твое дело, как поступить, — сказал он, отходя к двери. — По-честному у нас никогда с ними не получалось.

А не примешь — спугнем мы их, ничего не узнав. Трофим передал, они сегодня к тебе собирались.

— Стало быть, хочешь не хочешь — все равно принимай?

— Стало быть, так, — сказал Лиликов.

— А я не хочу! — крикнул Вишняков, шагнув к нему. — За приглашение и переговоры тайные могу — к стенке!

Лиликов разочарованно взглянул на него.

— На Косом шурфу в меня Черенков стрелял — промахнулся. А стрелок хороший, не хуже тебя. Не для пуль башка моя создана!

Запахнувшись, он вышел, как будто досадуя только на то, что надо выходить из теплого дома на мороз.