Тарас Рыбас - Красный снег

— Все это ты ловко сообразил. В переговоры с капиталистами тебе вступать никто не советовал!

— А чего мне каждую минуту повеления ждать? Я понимаю задачи революции и поступаю сообразно обстановке.

— Обстановки казаринской! А об общем положении ты что-нибудь слыхал?

— Расскажи, послушаю.

— Каледин силится отрезать нас от Севера. Он уже двинул войска, чтоб ударить по Харькову. Петлюра действует с ним в союзе. О землях речь, а буржуйские указы у гайдамаков под седлами. Донбасс, милок, задушить собираются не голодом, а открытой войной!

— Обожди, я про войну знаю!

— Какого же черта до сих пор варту не разоружил?

— Ты — командующий, отдавай приказ по военной линии. Долго ли нам варту взять? Приберем ее к рукам хоть сегодня. А может, повременить надо? У тебя получается так, будто завоюем мы все в один миг, побанимся, отоспимся, а потом займемся делами по хозяйству. Я думаю иначе. Война не на позиции начинается, она подтянулась окопами полного профиля по душам. Да и неизвестно, когда она кончится.

— Вижу я, навострился ты в разговорах, по всем ста тьям хочешь меня побить. А ведь играть в ту долгую войну нам выпадет вместе. Не вижу я только должной дисциплины для этого.

— Мы с тобой, товарищ Пономарев, люди военные, должны оба знать, что значит приказ армейский, а что — полковой. Ты по армии давай, а в полку я и сам найду, что делать. Ты бы меня вот от Черенкова защитил. Отряду его придана артиллерия. Одним нам с ним трудно будет справиться.

— Варту попроси — она поможет.

— Зря обижаешься! Я тож могу сыпануть тебе остей за воротник — почешешься.

— Плутаешь ты что-то, товарищ Вишняков, — то о военной защите рудника просишь, то говоришь, что война начнется не завтра, а послезавтра, не надо панику пороть, то в свой полк меня не пускаешь, а от дисциплины не отказываешься…

— А тебе чего ж, все оно видится, как на поповой ладони? Устав успел написать? Знаешь, сколько у тебя пехоты, а сколько кавалерии и на какие позиции ее выдвигать? Ясное дело, плутаю. И не боюсь тебе в этом сознаться. Ты учти мое сомнение, а потом приказ отдавай. Подумай, что в твоих руках есть сила, а от этой силы должна получиться польза для нашей советской власти.

— Говори, чего тебе надо.

— Прикажи послать разведку на Чернухино.

— Сделаем.

— Прикажи послать на Громки два паровоза, чтоб мы могли пригнать обещанные вагоны и вывезти лес с Косого шурфа.

— Идут уже паровозы из Дебальцева.

— Поставь охрану на Лесной, чтоб нам была свободная дорога на Дебальцево.

— Поставим такую охрану.

— Получку артелям платить нечем. Чуток оторву от поставок, самую малость, продам уголь, эти деньги — на получку.

— Шахтеры не взыщут за задержку зарплаты. Они понимают, что неоткуда взять.

— Они уголь возгорающийся видят. Мою рожу беззаботную видят. И удивляются: доколе придется терпеть такого дурака, который жжет уголь, а вывезти и продать его не умеет?

— Небось Дитрих не станет им рассказывать, как тебе, о продаже угля населению.

— В тайне очевидное дело не сохранишь. Да и зачем это, товарищ Пономарев? Может, все мы затеваем ради того, чтобы научить народ хорошему и удачливому делу в жизни. Рубал шахтер уголь, не знал ничего другого — все, которые на поверхности и в конторах, были для него мошенниками. Теперь же ему надо показать, что иное может быть, иная республика, которая никогда не допустит грубости и обмана. Он тоже должен видеть ее хозяйственной и расторопной…

— Далеко гребешь — республике нож к сердцу приставили. Вначале нож надо отвести.

— Не ставил я в ряд, что вначале, а что потом. Мне думалось, со всем надо успевать. Россия — страна древняя, она видала-перевидала этих ножей.

— Праздно мы с тобой говорим… Пора бы и договориться. Дитриха ты все же задержи, если объявится еще. Потом, на свободе, мы с тобой поговорим, какая она, Россия… Громки с глаз не спускай. Паровозы должны прийти — проскочим на Доброрадовку, гаубицу тебе дам. Потом паровозы оставишь себе.

— Быстро мы сговариваемся!..

— Гляди, Архип, мы с тобой не из той артели, что получку ждет. Нам во всем надо быть терпеливее и умнее… Революцию будем отстаивать с оружием в руках. Запомни это и соответственно действуй.

В комнате загремели отодвигаемые стулья. Пашка поспешно вышел из станционной дежурки, где был слышен разговор, и побежал по перрону мимо одиноко стоящего Фатеха. «Разъехались бы все по своим Ташкентам!» — подумал Пашка.

К Громкам подошли два паровоза.

Пашка наблюдал, как пошли к ним Пономарев и Вишняков, а за ними мелким шагом бежал Фатех. Все трое остановились возле переднего паровоза. Фатех просяще поднял голову к двоим, собирающимся подняться по лестничке в кабину машиниста, и что-то говорил.

— Эх, ты, простота! — вздохнул Пашка, уверенный, что Фатеха не возьмут.

Вдруг Вишняков подхватил его под руки и подтолкнул к лестничке.

Паровозы отправились на Доброрадовку.

Выйдя на перрон и постояв несколько минут для порядка, Пашка вернулся к телеграфу. Входил он в свою тихую комнату не так, как раньше, а поминутно оглядываясь: могильная тишина Громков была нарушена. Он подумал, что, может, Калиста была и права, когда просила уехать в неизвестные края, где люди живут поспокойнее. Пашке ничего не надо было. Ему до сих пор неплохо жилось. А свобода — штука забавная. Вишь, командующему Пашка не понравился. Прикажет — убери, и уберут, не подумав, что Пашка тоже свободный человек, может говорить про жизнь, как она ему представляется, и служить тому, кто ему больше приходится по душе.

— Чепуха это — война за свободу! — вслух произнес Пашка, потягиваясь.

Постоянные недосыпания приучили его пользоваться каждой малой возможностью, чтобы поспать. Он пристроился на дубовой скамье, стоящей в темном углу телеграфной, накрылся шинелькой и сладко выпрямился. «Не одинаково они гнут…» — в последний раз подумал о Вишнякове и Пономареве Пашка. Тишина начала убаюкивать его. Затуманилось, заклубилось, как дым. Дымом затягивало дорогу. Серая мгла покрывала поля… Пашка уснул.

Вдруг он услышал настойчивый стрекот телеграфного аппарата. Вначале стрекот напоминал ему шум далеко идущего поезда. Только когда он поднялся и прислушался, шум стал яснее и заставил подойти к аппарату, выстукивающему на узкой телеграфной ленте прямой узор телеграммы. Пашка начал читать: «Ведем бой бронепоездом тчк левее Чернухина замечена кавалерия тчк в сторону Громков проскочила дрезина с платформой тчк задержать тчк в крайнем случае открыть стрелку на тупик тчк смерть врагам революции и трудового народа тчк комиссар Трифонов тчк».

Пашка тянул по ладони левой руки узкую ленту. Телеграф вдруг замолчал. В комнате стало тихо. В точности так, как тогда, когда поступила телеграмма Черенкова из Лесной. Пашка бросил лепту на пол. Он не мог понять, о какой дрезине шла речь. Если о той самой, о которой предупреждал Дитрих, то зачем ее нужно было принимать на тупик? Ошалел Трифелов, бронепоезда испугался, пошел строчить дурные приказы. Тупик в Громках был один. Там, в конце пути, лежала перегнившая шпала. А дальше высокая насыпь обрывалась и белели одни сугробы. На всем ходу дрезине идти по тупику минуты две. Затормозить трудно. При слабой скорости дрезина только юркнет в снег. Если же она не сбавит скорости, тогда долетит до сваленной недалеко щебенки, и все кончится иначе.