Тарас Рыбас - Красный снег

— Осторожно, зря кого не пускай, — предупредил Фофа.

Калиста Ивановна вышла. «Вот оно как…» — неизвестно о чем подумал Пашка, заметив, как на него выжидательно уставился Дитрих. Минуты тянулись медленно. «Не лучше ли сказать про дрезину? — все больше терялся Пашка. — Все равно ведь легко не отпустят…»

Калиста Ивановна вернулась в сопровождении Трофима Земного и высокого мужика в полушубке и валенках, с очень бледным лицом.

— Что с вами? — коротко спросил Дитрих.

— Дрезина пошла под откос… Меня подобрал этот человек… Груз, по-моему, в порядке… — Не договорив, он упал.

— Где это случилось? — спросил Дитрих у Трофима.

— Где встретились, что ль? — не понял Трофим.

— В каком месте дрезина пошла под откос?

— На Громках, в тупике.

Дитрих посмотрел на Пашку. Пашка и бровью не повел: он знал, что спасение — в отрицании всего.

— Видать, притормозить удалось, — продолжал Трофим, — иначе пролетели бы в щебенку. А потом — полный конец.

— Посмотрите, есть ли при нем, бумаги, — строго приказал Фофе Дитрих. — Приведите его в чувство.

Дрожащими руками Фофа обшаривал карманы потерявшего сознание. Он расстегнул полушубок, ощупал все, до нательного белья. Поглядывая на испачканные кровью пальцы, Фофа все больше хмурился.

— Ну что?

— Ничего нет…

Дитрих вышел в другую комнату. Фофа сразу же за ним.

Калиста Ивановна брызгала водой из стакана на лицо лежащего и вытирала полотенцем. В комнате пахло подпарившейся овчиной и потом.

— А шел будто и геройски, — бормотал Трофим. — В посадке приметил… Сказал, кого найти надо. А я ведь знаю, куда пошли. — Он обратился к Пашке: — Там паровозы направились на Доброрадовку. Ты давно тут?

Выглянул Фофа.

— Иди-ка сюда, Трофим, — позвал он.

— Дела, — сказал Трофим, выходя.

— Помоги мне, — попросила Калиста Ивановна Пашку, собираясь приподнять лежащего.

— Обожди!

Подскочив к двери, Пашка прислушался. Дитрих говорил:

— Мы должны немедленно выехать в Громки. Вы доверяете этому телеграфисту? Его нельзя отпускать…

Дитрих продолжал говорить, Пашка уже не слушал. Он подскочил к Калисте Ивановне и зашептал:

— Я сейчас выйду. Скажи им, что послала меня за скипидаром. Слышишь? — заглянул он в ее испуганные глаза. — Когда они уйдут, я приду — не закрывай…

Пашка попятился к двери. Коридор ему знаком, выход отыщет. Не наделать бы шуму, — за другой дверью комната, в которой уединились Дитрих, Фофа и Трофим. Пашка нащупал пальцами крючок и беззвучно снял его. Теперь надо отыскать второй. Не дыша, Пашка шарил. Вдруг открылась и закрылась комнатная дверь. «Фофа!..» — догадался по широкой тени Пашка и прижался к стенке, с тоской подумав, что теперь ему не уйти.

В руках у него была шинель, которую он не успел надеть. Пашка поднял ее, собираясь закрыться, чтоб Фофа не заметил его. В тот же момент Фофа начал чиркать спичкой. Пламя вспыхнуло, ослепив глаза. Пашка покачнулся, обнаружив себя. И дальше, уже не отдавая отчета, что делает, набросил шинельку на голову Фофы, мигом повалив, стал душить, больше всего боясь, чтобы не получилось шума. Фофа пытался сбросить с себя Пашку, тот был сильнее, с яростью вдавливал его в пол, рукой зажимая лицо.

Когда Фофа перестал сопротивляться, Пашка сдернул с него шинель, открыл наружную дверь и выскочил на улицу, под звездное небо, на удивительно чистый снег.

Катерина не спрашивала, откуда он явился. Пашка сам рассказал обо всем. Закончив рассказ, спросил:

— Пойти в Совет доложить? Или не нужно?..

— Не знаю, — сказала Катерина, с удивлением разглядывая его перекошенное лицо.

Она заставляла себя поверить рассказу Пашки и не могла поверить до конца. Он так приучил ее всякими небылицами к неверию, что она не замечала исцарапанных рук — следов борьбы с Фофой, — и измазанных мелом сапог, и измятой шинели.

— Я во имя революции, — оправдывался перед ней Пашка. — Сам не знаю, как получилось. Видать, внутри у меня сидит праведный приказчик: сказал, а я сделал… Люди все на жизнь стали глядеть плево. А мне чего ж, не я бы его, так он меня — куда денешься?.. А Черенков сколько шахтеров положил? Думаешь, это ему забудется? Жизнь человеческая им ни во что…

Он постепенно затихал под ее пристальным взглядом. Катерина жалостливо сказала:

— Сиди в хате, я сама сообщу в Совет про дрезину.

— Ага, скажи, Катя… — попросил Пашка, чувствуя, что наступил конец одной жизни, а другой, которая открылась внезапно после случая с Фофой, он еще не понимает.

— Телком был, телком и остался, — сердито сказала Катерина, принявшись стелить Пашке на кровати, а сама готовясь перебраться на лавку. — Давно говорила: набредешь на скверное у той суки. Надо было ходить? Да пропади она пропадом! Ни кожи, ни рожи…

— То правда, — согласился Пашка, довольный, что Катерина его ругает за Калисту и не вспоминает Фофу.

— Подумать только — человека убил! Мразью его называли, а все ж человек…

— Человек, — вздохнул Пашка, уронив голову на грудь.

— Мне не жалко, — вдруг повернула иначе Катерина. — Тебя, дурака, жалко! Накануне еще стадо свиней приснилось. Думала, самой что-то вещает сон. Всегда, когда свиньи снятся, грязи в доме ожидай. А тут, видишь, пострашнее грязи… — Она закончила стелить. — Ложись, подремли до утра. Утром схожу в Совет, поговорю с Сутоловым. Архип, слышала, уехал. С Архипом было бы удобнее поговорить…

Не раздеваясь, только стащив нога об ногу отяжелевшие, грязные сапоги, Пашка лег на постель и будто провалился в темную яму.

— Катя, — позвал он, желая взбодриться, — пускай все обыщут…

— Знаю, обыщут, — ответила она, стеля себе на лавке.

Пашка повернул голову и посмотрел на нее.

— Спи! — потребовала Катерина, гася лампу.

Пашка попытался закрыть глаза, опять ему стало дурно. Он отчетливо услышал Фофино сипение под шинелью, ощутил запах овчины и крови раненого, — сна ожидать нечего, сон все равно не придет.

— Давай еще поговорим, — попросил Пашка,

— Говори…

— Не хотел я всего этого, ничего не хотел… Врал тебе, что во имя революции…

— Известно, как у тебя получается…

— Той революции, которая у нас делается, я не люблю. Все хвалятся, будто они рабы, голодные, без куска хлеба живут. Не может быть такого, чтобы все были рабами, обязательно кто-нибудь врет.

— Много ты понимаешь, — глухо отозвалась Катерина.

— А жаловаться все равно некому. Я понимаю революцию, чтоб можно было кому пожаловаться. Человеку надо выговорить себе кусочек такой земли, где бы не только можно свободно пахать и сеять, а и стать на колени и попросить всевышнего: накажи моего обидчика, покарай нелюбимого, дай мне силы и красоты, чтоб полюбила меня красна девица… Сказки ему надо, ожидания чуда. А эти собираются драться. За что? Разве я наших не знаю? Пошумят, потасуются, сами уверят себя, что ради дела, а утихнет драка, оглянутся — оно ничего и не изменилось… Свобода душе нужна.