Тарас Рыбас - Красный снег

— Надеюсь, вы ответили ему достойно? — спросил он.

— Я сказал, что есть разные взгляды па эти вещи.

— Что же он?

— Он утверждал, — смеясь, ответил Косицкий, — что, в какую сторону «взгляды» ни поворачивай, все равно от них сучкой пахнет.

— Я вижу, у вас в дороге были интересные политические дискуссии.

— Нет, — оборвав смех, ответил Косицкий, — на станциях не так, как в интеллигентных собраниях. По дорогам движется тот народ, который уже давно решил, кого надо ненавидеть. Это страшно, но они еще много лет на судах будут прислушиваться к одному только этому чувству.

— Вы думаете, что победит так называемая «власть народа»?

— Смею вас огорчить, будет именно так!

— В ваших взглядах произошел заметный сдвиг, — язвительно заметил Дитрих.

— Не хочется, чтоб от них, как тот солдат говорил, сучкой пахло!

Показались Громки…

Косицкий действительно изменился. Раньше он способен был только загораться, писать стихи, подчиняясь мимолетному чувству, не задумываясь над тем, совпадает ли оно с чувствами других людей.

Он «пел себя» и считал это достаточным в стихах о своем времени. Его строки — биография чувств. Стихи, написанные на смерть павшего воина, тоже были такими. Воин его не волновал. Волнение происходило от другого — я и мир. Он все отражал по-своему, как маленькое озерцо, не понимая, как многообразна и сложна жизнь, как узка его душа, не способная вместить и обогреть жарким чувством истории других людей.

Опытный Дитрих заметил перемены в Косицком, вызванные, должно быть, дорожными впечатлениями, смутными догадками и разочарованиями. Кто знает, что сделают они с его поэзией в скором времени? Дитрих держался с ним осторожно, во всяком случае, решил не посвящать в свои планы. Угрюмый и молчаливый сотник его больше устраивал.

Подъехав к Громкам, Дитрих сам решил пойти на место крушения.

— Этих, — указал он на Фофу и Раича, — хорошо бы устроить на время в здании станции. Я знаю, там найдется место…

Ему надо было скрыть беспокойство о грузе, чтобы никто не подумал, что груз ценен. Смог же он обмануть исполнительного Раича. Потерять груз было выше его сил: всю жизнь Дитрих считал копейки, даже тогда, когда стал обладателем крупного состояния. Пусть в ящиках не так много, но это его собственность! «Приходится ловчить? — ухмыльнулся Дитрих. — Но кто теперь из нашего брата не ловчит?.. А раньше? Всегда так было. Потеря денег вела за собой смерть», — вспомнил он вдруг самоубийство разоренного горнопромышленниками владельца литейного завода Алчевского. От места крушения он в силах перенести ящики к перрону, а потом — на сани и к путевому мастеру Трофиму. Правда, Трофпм поступил странно, без предупреждения покинув дом Калисты Ивановны. В преданности Трофима Дитрих почему-то не сомневался. Ящики он пока спрячет у него, а потом перевезет к Косому шурфу. Иного выхода Дитрих не видел. «Как глупо складывается», — с досадой подумал Дитрих: ящики привязывали его к этим дурацким Громкам.

Он медленно прошел по пустынному, припорошенному снегом перрону. Затем, когда сошел с перрона, ускорил шаг, чтобы перейти на вторую колею, ведущую к тупику. Было сумеречно, плохо различались даже ближние телеграфные столбы. Пройдя несколько шагов, Дитрих наткнулся ногой на рельс и пошел влево, в противоположную сторону от Дебальцева. Колея была прикрыта нетронутым снегом. Это успокаивало: Дитрих почему-то ожидал увидеть свежие следы. «А поэта, — продолжал думать о Косицком Дитрих, — надо как-то отправить…»

Впереди он заметил покосившуюся на левый бок дрезину и странного человека рядом с ней — пиджак, затянутый ремнем, за спиной что-то наподобие чайника, на ногах и не валенки и не сапоги, а какие-то бахилы. «Что это еще за привидение?» Дитрих опустил руку в карман, где был браунинг. Но остановился, решив выдать себя за железнодорожного служащего, явившегося проверить обстоятельства крушения.

— Где здесь свалившаяся дрезина? — спросил он, хотя дрезина уже была видна и спрашивать незачем.

Человек не ответил. Он продолжал стоять, вглядываясь в Дитриха.

— Я спрашиваю: где здесь произошло крушение? — повторил Дитрих нервно, подумав, что встретил возле дрезины вора.

— Нэ знаем.

По тому, как человек произнес «нэ», Дитрих догадался, что перед ним не русский.

— Что вы здесь делаете?

— Поезд жду.

— Куда поезд?

— Далеко… отсюда нэ видна.

«Татарин… Но откуда, с какой стороны он подошел к дрезине?» — гадал Дитрих. На ветке, ведущей к тупику, не было никаких свежих следов.

— Откуда вы пришли? — спросил Дитрих.

— Далеко, отсюда нэ видна, — издевательски повторил татарин.

Дитрих заметил надвинутую на глаза меховую шапку: «Следит за мной…»

— Я путевой инженер, — сказал он, — мне нужно осмотреть место крушения…

— Нельзя смотреть! — Голос прозвучал резко, вызывающе.

— Мне незачем у вас спрашивать, я на службе.

— Хамеша… коргари, — услышал Дитрих бормотание и увидел расширившиеся темные глаза.

— Я на службе! — повторил Дитрих, с ненавистью посмотрев в эти глаза сквозь холодные капельки, нависшие на ресницах.

— Не чони! — воскликнул человек и отступил на шаг.

Это был Фатех. Вишняков поставил его возле дрезины. А перед этим они беседовали о жизни. Вишняков — хороший человек. Расставаясь, он говорил; «Все люди, ненавидящие царя, желающие власти народу, теперь объединяются. Не спрашивай, откуда кто родом, спрашивай — за кого ты: за царя и помещиков или за власть народа? Если за власть народа, считай его своим другом. А в Ташкент тебе надо обязательно добраться. Расскажешь, чони Фатех, про нашу борьбу, посоветуешь, как быть вашим людям. Ваши люди тоже должны избрать Советы…» Фатеху никто до этого не говорил о Советах у него на родине. Почему же нельзя в кишлаках найти выборных людей? Избрать, скажем, председателем Джалола? У него ума хватит, чтобы управлять не только одним кишлаком, а всеми кишлаками в Варзопском ущелье. И без того все охотники являются к нему за помощью. Как хорошо, что для Вишнякова возвращение на родину его, Фатеха, оказывается выгодно. Правда, где-то бродила и дурная мысль: если не возражать Вишнякову, он скорее и лучше ему поможет. Но Фатех старался гнать эту мысль от себя, ему хотелось верить Вишнякову как другу. Так давно он не видел настоящих друзей. А Джалол говорил: «Друзья — как горы. Они принимают на себя снег, и в долинах, где живут люди, делается тепло и солнечно».

Подошедший к дрезине человек — не был другом. Фатех это определил по тому, как он шел, пружинисто ставя ноги, словно готовился к прыжку. Фатех почувствовал недоброе и в том, как человек говорил с ним, не признав запрета, подходил к дрезине.